Двадцать лет спустя - Александр Дюма

– Мне кажется, это наши приятели.

– Вы не ошиблись. Я узнал Фламарана.

– А я узнал Шатильона.

– А всадник в коричневом плаще…

– Кардинал!..

– Собственной персоной!

– Как это они, черт побери, не боятся показываться у самого дома герцога Бульонского? – спросил Арамис.

Атос на это только улыбнулся, ничего не ответив. Через пять минут они стучали у двери герцога.

У входа стоял часовой, как это полагается в домах лиц с высоким положением, а во дворе находился даже маленький отряд, подчиненный помощнику принца Конти. Как говорилось в песенке, герцог Бульонский страдал приступом подагры и лежал в постели. Но несмотря на эту тяжелую болезнь, мешавшую ему ездить верхом уже целый месяц, то есть с того самого момента, как началась осада Парижа, он все же согласился принять графа де Ла Фер и шевалье д’Эрбле.

Друзей ввели к герцогу. Больной лежал на кровати, тем не менее в самой воинственной обстановке. На стенах были развешаны шпаги, аркебузы, пистолеты, латы, и нетрудно было предвидеть, что как только герцог выздоровеет, он тотчас же задаст врагам парламента самую хитрую задачу. А пока, к крайней своей досаде, – по его словам, – он был вынужден лежать в постели.

– Ах, господа, – воскликнул он, увидев своих двух гостей и сделав, чтобы приподняться, усилие, вызвавшее на его лице гримасу страдания, – какие вы счастливцы! Вы можете ездить верхом, двигаться, сражаться за народное дело, меж тем как я, – вы сами видите, – прикован к своему одру. Черт бы побрал эту подагру, – добавил он, и по лицу его снова пробежала судорога боли. – Чертова подагра!

– Монсеньор, – сказал Атос, – мы прибыли из Англии и, попав в Париж, сочли своим первым долгом узнать о вашем здоровье.

– Благодарю вас, господа, благодарю, – отвечал герцог. – Здоровье мое плохо, как вы видите, очень плохо… Чертова подагра! А, так вы приехали из Англии? Король Карл пребывает в добром здравии, я слышал?

– Он умер, монсеньор, – сказал Арамис.

– Неужели? – воскликнул герцог в изумлении.

– Он умер на эшафоте по приговору парламента.

– Не может быть!

– Казнь произошла в нашем присутствии.

– Что же мне говорил господин Фламаран?

– Господин Фламаран? – переспросил Арамис.

– Да, он только что вышел отсюда.

Атос улыбнулся.

– С двумя спутниками? – сказал он.

– Да, с двумя спутниками, – ответил герцог и тотчас прибавил с некоторой тревогой: – Разве вы их встретили?

– Да, кажется, на улице, – ответил Атос и с улыбкой взглянул на Арамиса, который, со своей стороны, глядел на него с некоторым удивлением.

– Чертова подагра! – воскликнул герцог, явно чувствуя себя неловко.

– Монсеньор, – сказал Атос, – надо быть глубоко преданным народному делу, чтобы оставаться, будучи больным, во главе армии. Такая стойкость вызывает во мне и в господине д’Эрбле величайшее восхищение.

– Что делать, господа! Надо жертвовать собой ради народного блага, и лучшим примером этого являетесь вы, столь смелые и преданные, вы, которым мой дорогой друг, герцог Бофор, обязан своей свободой, а может быть, и жизнью. И вот, как видите, я приношу себя в жертву; но, признаюсь, силы начинают изменять мне. Голова и сердце у меня в порядке; но эта чертова подагра убивает меня, и признаюсь вам, если бы двор удовлетворил мои требования, вполне справедливые, потому что я прошу только уже обещанное мне прежним кардиналом возмещение, взамен отнятого у меня Седанского герцогства… так вот, признаюсь вам, если бы мне дали владения той же стоимости, возместив все убытки, понесенные мною за то время, что я им не пользовался, именно за восемь лет, – далее, если бы прибавили княжеский титул к родовым титулам моего дома, снова назначили моего брата Тюренна главнокомандующим, – то я тотчас бы удалился в свои поместья, предоставив двору и парламенту улаживать самим свои дела, как им заблагорассудится.

– И вы были бы совершенно правы, монсеньор, – сказал Атос.

– Таково ваше мнение, не правда ли, граф де Ла Фер?

– Вполне.

– И ваше также, шевалье д’Эрбле?

– И мое также.

– В таком случае уверяю вас, господа, – продолжал герцог, – я, по всей вероятности, остановлюсь на этом решении. Двор делает мне в настоящее время различные предложения, и от меня одного зависит, принять их или нет. До сих пор я от них отказывался, но если такие люди, как вы, говорят мне, что я не прав, да еще чертова подагра лишает меня возможности по-настоящему служить парижанам, то, честное слово, мне очень хочется последовать вашему совету и принять предложение, только что сделанное господином де Шатильоном.

– Примите его, герцог, – сказал Арамис, – примите его.

– Честное слово, я его приму. Мне даже досадно, что я сейчас чуть не отказался… Но на завтра у нас опять назначена встреча, и тогда мы посмотрим.

Оба друга стали прощаться с герцогом.

– Идите, господа, – сказал он им, – идите: вы, наверное, устали с дороги. Бедный король Карл! Впрочем, он сам отчасти виноват, а мы можем утешать себя уверенностью, что Франции не в чем себя упрекнуть, она сделала все, что могла, для его спасения.

– О, что касается этого, – сказал Арамис, – то мы тому свидетели, кардинал Мазарини в особенности…

– Я рад, что вы к нему справедливы. Кардинал, в сущности, совсем неплохой человек, и если бы он не был иностранцем… о, тогда ему все отдавали бы должное. Ах, эта чертова подагра!..

Атос и Арамис вышли из комнаты, но стоны больного преследовали их до самой передней. Было видно, что герцог страдает, как грешник в аду.

Выйдя на улицу, Арамис спросил Атоса:

– Ну, что вы скажете?

– О чем именно? – спросил тот.

– Да о нашем герцоге, черт возьми!

– Друг мой, я думаю то самое, что поется в песне, которую пел наш провожатый, – ответил Атос.

Храбрый герцог наш Бульон

Подагрой нынче удручен.

– А вы заметили, – сказал Арамис, – что по этой причине я ни слова не сказал ему о деле, которое привело нас к нему?

– Вы поступили очень разумно: у него от ваших слов только усилился бы приступ подагры. Едем теперь к Бофору.

И оба друга направились к особняку Вандомов. Пробило десять часов, когда они подъехали к воротам.

Здесь была такая же охрана, как и у дома герцога: вид был такой же воинственный. Во дворе стояли посты и возвышались пирамиды ружей. Часовые расхаживали взад и вперед. Тут же были привязаны оседланные лошади. Атос и Арамис столкнулись в воротах с двумя всадниками, которым пришлось посторониться, чтобы дать им дорогу.