Слуги Государевы - Алексей Шкваров

— Да, мастер. — голова стоявшего на коленях склонилась.

— И еще! Покажите мне ваши глаза! — мужчина поднял вверх свои белесые, почти бесцветные, с небольшой голубизной, глаза и посмотрел наверх. Глаз собеседника даже несмотря на прорези капюшона он видеть не мог. — Братству известно о вас все. — сказал, как пригвоздил.

— Господи, откуда? Они никогда ничего мне не говорили до этого. Значит все это время они знали? — Иоганн подумал и внутренне съежился.

— Если я говорю все, это значит все. Вы меня поняли?

— Да, — чуть слышно ответил.

— И если вам до сих пор палач не переломал все кости, не вырвал вам ваши детородные органы, сердце и печень, и не кинул это все на съедение собакам, то только потому, что вы нужны братству. — голос проникал под кожу. Иоганн почувствовал, как по спине покатились капли холодного пота.

— Идите и поторопитесь. Да поможет вам Бог! — из-под плаща показалась белая холеная рука с массивным древним перстнем. Мужчина припал к ней. Потом резко встал, повернулся и покинул комнату. Через несколько минут раздался топот копыт.

* * *

Собирали полки из охочих людей, рейтар бывших, детей стрелецких (но не стрельцов!), дворянских недорослей безземельных и казаков. Говорили сразу:

— Служба бессрочная!

Бежали многие. От побегов избавиться два способа изобрели. Сперва крест на руке правой кололи иглой и порохом натирали. Синий он получался, и на всю жизнь. По нему завсегда солдата беглого опознать можно. А во-вторых, указ вышел:

— Сбирать поручные круговые записки в поруку по 50 человек и привести их к крестоцелованию. А за сим давать деньги кормовые по 6 (денег) на день, всегда помесячно на сроки, без отсрочки, чтобы на то смотря, другие шли в службу.

С одной стороны деньги, как бы обещали, с другой, сотня глаз друг за другом наблюдала. Сбежит кто — оставшиеся в ответе будут.

Не только с армии бежали поначалу, но и в армию тож. Крепостные записывались, как прослышали про указ царский, что если своей охотой, то и их берут, барина не спрося. С тех деревень бежали, где особо лютовали помещики.

Поддъячий Леонтий Кокошкин про указ-то царский слыхал само собой. Но как заявился к нему первый беглый, Федька сын Иванов Прохоров, по сторонам испуганно озираясь, так и зачесались руки к поживе легкой. Вопросами засыпал:

— Ты откудова сбег-то? Кто барин-то твой?

Совсем оробел крестьянин.

— Львовы. Помещики. — лишь выговорить смог. Стоит, с ноги на ногу переминается, шапку мнет. Кокошкин сидит, властью упивается. Помолчал, размер мзды обдумал:

— Ты, вот что, мил человек, пять рублей найди и приходи сызнова. Так и быть определю тебя в полк какой-нибудь. А нет, так сам знаешь. Вернем, откель прибег. Иди, ступай с Богом, подумай. — Да откуда у беглого деньжищи то такие? Вышел из съезжей, света белого не видит. Куда идти-то? Назад, к барину? Запорет насмерть! Плачет.

А тут откуда ни возьмись — царь! Краем глаза увидал, что человек плачем исходит. Остановился, да спросил: кто, да что, да зачем. А тому и деваться некуда. Рассказал все. Как на духу. Казнят, так уж по царскому указу. А царь лишь глазом сверкнул и сказал что-то коротко свите своей. Смотрит беглый, солдаты из избы волокут подьячего, того самого. Да петлю веревочную тут же на воротах прилаживают. Раз! И повис Леонтий Кокошкин. Ногами задрыгал. А Федьку Прохорова тут же к докторам отправили, там, как лошадь осмотрели дотошно, и в полк фузилерный записали. Из крепостных — в служивые!

* * *

Как прослышал Андрей Сафонов про указ царский так сам и собрался. Матушка запричитала, но сказал ей твердо:

— Как батюшка мой служить мне надобно. Тем паче, что война объявлена. То долг дворянский.

— Отец-то твой голову сложил на службе энтой — рыдала мать.

— Знамо судьба была такая, матушка! Указ царский сполнять нужно.

— Так мужиков лучше отдадим. Заместо тебя. — удержать пыталась.

— Дозвольте барыня я с Андреем Дмитриевичем поеду. — вмешался Афанасий.

— А тебе куда ж? — к нему обернулся Сафонов. — Тебе лет-то сколь? А в царевом указе сказано, если токмо чуть больше тридцати.

— Ничего, старый боевой конь им дела не испортит. — усмехнулся Хлопов.

— Поезжай, поезжай, Афанасий. — ухватилась за последнюю надежду матушка.

Андрей выбрал время и с Наташей попрощаться. Горевала сильно девушка. Чуть не плакала. Обнялись они и расцеловались в первый раз. Прижал ее Андрей к груди широкой. Платок сбился. Зашептал горячо в ухо:

— Наташенька, свет мой, цветочек мой лазоревый. Люба ты мне больше жизни. Дождись меня, ласковая моя. Сердечко ты мое.

И она плакала, в плечо уткнувшись. Приговаривала, сквозь слезы:

— И ты люб мне очень. Никого и никогда не полюблю. Ждать тебя буду милый. Сокол ты мой ясный. А посмотри вот… — отстранилась, всхлипывая, — два платочка вышила. С именами нашими. Ты один с собой возьмешь, чтобы помнить всегда, а другой со мной останется. На, возьми.

— Ох, ты моя голубка. — взял платочек, поцеловал и за пазуху спрятал. Поднял Наташу на руки, закружился с ней вместе.