Гиблое место - Юрий Шиляев

– И что это? – спросил я. – И где мы?

– Через колючку прошли, через стену прошли. Значит, на территории. Сейчас эту поляну пройдём, а там подъём начнется на самую гору. Уж там мы его и схватим! – Петро пьяно улыбнулся. – Ещё по стаканчику для бодрости духа?

– Для бодрости – это хорошо. Но что это там гремит?

– Да на территории всегда так. А уж ночью и вообще…

Тяжелые шаги в тумане проявились справа. Кто-то огромный тяжело брёл сквозь туман.

Бум! Бум! Бу-у-м!

– Это он идёт! Топотун идёт!! – Петро резко вскочил, уронив свой фонарь.

Существо низко и протяжно загудело:

– У-у!!! Му-у!!

– Стой! Сиди! Не дёргайся! – схватив умника за руку, усадил его рядом с собой.

Я поднял свой фонарик и направил луч в сторону приближающихся шагов. Фонарик высветил здоровенную рогатую голову. А под ним – мощный мускулистый торс человека с мощными руками. Нечто сердито и громко загудело:

– У-у-у!!!

– Спокойно, брат-культурист… Спокойно… Может, выпьешь с нами?

Моё предложение, похоже, разозлило топотуна. Низко нагнув рогатую голову, он ринулся на нас. Мы с Петром бросились в разные стороны. Топотун, промчавшись по инерции вперёд, остановился. Он тяжело ворочался в тумане и явно готовился к повторной атаке.

– Бежим!! Затопчет!! – завопил выскочивший из тумана Петро и, ухватив за руку, потащил меня за собой.

Бежать было тяжело. Видимо, сказывались количество выпитого и бессонная ночь. Как назло, на нашем пути попадались кусты и бурьян. Я упал. Сердце выпрыгивало из груди, а предательский комок тошноты подкатывал к горлу. «Совсем плохо», – подумал я, пытаясь подняться на четвереньки. И тут же мощным ударом был сбит с ног. Колбаской покатился по склону, а позади меня угрожающе ревело: «У-ууууу!» «Догоняет», – мелькнуло в голове. С трудом поднявшись на ноги, я помчался вниз по склону, но земля неожиданно ушла из-под ног, и я рухнул в глубокую яму, стукнувшись головой о что-то твёрдое на дне…

Очнулся в предрассветном мраке – как мне показалось сначала. Свет брезжил где-то впереди, небо начало сереть, возле меня негромко разговаривали два женских голоса. Я пытался уловить суть разговора, но сознание выхватывало только отдельные слова и фразы, которые не укладывались в общий контекст.

– Целы ли власы пришельца?..

– Зрю, что целы, – отвечали более низким голосом.

– Осознаёт ли он…

– Разум его спит и понимание ещё не достигло средостения…

Тут их перебили. Мне показалось, что я слышу скрипучий голос бабки Балашихи:

– Ето ж скока ж пить-та можна? И пьють, и пьють, утробы ненасытнаи. Друга, вишь ли, поминали…

Но небесные голоса продолжали свою беседу, не обращая внимания на скрип деревенской знахарки:

– Когда он обретёт осознание?

– Когда он увидит корни ключ-дерева и ключ-дерево откроет ему…

Второй голос с сомнением произнёс:

– Если сможет вместить он открытое…

Надо мной нагнулся ангел, а если нет, то ангелы должны быть такими! Прекрасные, спокойные, будто выписанные черты лица, глаза – безмятежные и в то же время ужасные своим спокойствием. Лицо, поначалу ввергшее меня в состояние шока, пропало, а я подумал, что оно не красивое, не страшное – просто другое, чуждое. Но такое притягательное! Помимо моей воли с губ сорвались слова:

– Люби меня, я постараюсь быть тебя достойным…

В уши ворвался громкий, многоголосый хохот…

– А ну цыц ржать! Видишь, сморило человека. С нашей самогонки и не такое бывает, – голос председателя я узнал сразу. Открыл глаза, теперь уже окончательно придя в сознание.

Сел и стал оглядываться.

Я сидел, прислонившись к бетонной ограде, вокруг стояли мужики в фуфайках, тут же, опираясь на клюку, была Балашиха. Председатель строго взглянул на неё и сказал:

– Позвольте поинтересоваться: и на чём же это, уважаемая Валентина Сергеевна, вы настаиваете ваш знаменитый самогон? Раньше, помнится, с кедровых орешков так народ не плющило.

– А его не с моей самогонки так накрыло, в нём дурь его собственная бродит, и пока вся не выбродит, не пить бы парню. – Она вздохнула. – Чудинок видел небось? Им все в любви да верности клянутся, а потом находят их в лесах да оврагах – до смерти залюбленных. Поаккуратней бы, внучок, с ангелами-то.

Меня забило в ознобе.

– Да что тут вообще происходит?! – заорал я.

– А то и происходит, что чудом вы с Петром живы остались, – ответил председатель. – Бык у нас отвязался, производитель знатный, Миколаем кличут. Вот спасибо Балашихе за самогонку сказать надо: были бы с Петром трезвыми – ни в жисть бы не убежали. Затоптал бы насмерть.

– Да чего затоптал? – встрял один из скотников. – Вон, прошлой осенью, коня рогом запорол. Вон, Васильич, стоит, не ухмыляется. Эт он к нему с похмела подъехал. А Миколай шибко этого не любит. За сто метров учуял да бросился на него. И ка-ак поддел лошадь прям рогом в брюхо. Как ты, Васильич, жив остался?

– Да и сам не помню. Коня-то метров на десять отшвырнуло, а я последнее, что помнил, – лечу через конскую голову. Как на пихтушку взлетел, сам не знаю. Вот уж опосля раз пять на трезвую голову пробовал – не выходит. Да ведь на пихтушку-то попробуй заберись, вон у неё ветки как идут – все вниз и плотно.

– А давай мы тебе Миколая подсобить организуем? – ухмыльнулся председатель, и мужики снова в голос заржали. – После того как его из силосной ямы достанем. Есть предложения?

– Так это… на возжах его нужно… краном поднять…

– О, ещё один очнулся, – Фёдор Егорович посмотрел вверх.

Я тоже с трудом поднял голову – поперёк забора, свесившись головой в нашу сторону, висел Петро. Бледный, без очков, испачканный навозом.

– Только меня сначала отсюда снимите… – проблеял ботаник.

– Тоже вожжами и краном? – ядовито поинтересовался председатель. – Вы мне, хлопчики, скажите, зачем вы быка выпустили?

– Яшка, так это мы что, вчера с тобой в связке на коровник лезли? – пролепетал Петро.

– Не знаю, тебе сверху видней, – ответил я, закрывая глаза.

Меня снова будто окутало плотной дымкой, сознание затуманилось и опять зазвучал мелодичный, хрустальный голос:

– Найди, Якоб, ключ-дерево… Найди его…