Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Все, что нужно, я сделаю, святой отец.

— На то и благословляю вас, сын мой, — заканчивал отец Иона.

⠀⠀

Но раз уж день начался плохо, чего удивляться тому, что он и продолжается не лучше.

Едва кавалер слез с коня, у склада его встретил хмурый Брюнхвальд.

— И где вы были, Карл? — спросил Волков. — Похвастайтесь.

— Там вас ждут люди, — не здороваясь, начал ротмистр, — местные, злые.

— Чего хотят? — В голосе кавалера не было ни малейшего волнения.

— Одну из баб, что вчера вечером велено было в тюрьму отвести, перед тем, как отвести, взяли силой. Прямо здесь.

— Магду Липке? — Волков стал еще мрачнее.

Брюнхвальд кивнул.

— Сыч?

Карл опять кивнул и добавил:

— И мои два олуха из тех, что ему помогали.

— Господи, — Волков остановился, стал тереть глаза руками, — да что ж это такое. Досады одна за другой, одна за другой идут. И края им не видать. — Он вздохнул. — Люди эти из богатых?

— Да, и при оружии они.

— При оружии? — Волков удивился.

— С мечами и кинжалами. Девять человек.

— Посылайте в трактир за людьми.

— Уже послал.

— Ну что ж, пойдемте, поглядим на этих бюргеров-вояк.

Провинциальные богачи из мелких городков, одежда дорогая, но не такая, как носят в Ланне, — теперь кавалер уже видел разницу. У одного из пришедших тяжелая серебряная цепь, он в делегации старший, остальные глядят с вызовом, особенно четверо самых молодых.

Волков не спесив, поклонился им первый и низко:

— Вы ко мне, честные люди?

Они тоже кланялись, но коротко, без особого почтения.

— К вам, — отвечал тот, что был с цепью, — я Липке, меня здесь все знают, голова гильдии кузнецов, скобянщиков и медников, я требую справедливости! Мою честь поругали ваши люди!

Этот Липке весь кипел, морда красная, не ровен час удар от злобы хватит. А Волков, напротив, был показательно спокоен.

Он прошел к столу и сел за него по-хозяйски. Гостям же присесть не предложил, чтобы знали, кто тут хозяин, а кто проситель.

Брюнхвальд стал рядом, Сыч и два его помощника в стороне. Лица не испуганы, но напряжены, угрюмы. По этим мордам кавалер понял, что вся троица виновна. Такие лица были обычно у пойманных дезертиров, которые не боялись ничего и уже знали, чем все закончится.

— Кто и как поругал вашу честь? — спокойно спросил кавалер.

— Ваши люди! — заорал один из молодых. Указал пальцем в сторону Сыча: — Вон те.

— Это наш палач и его помощники, они люди честные, но бывают и грубы. Коли оскорбили вас словом, так я за них приношу извинения вам…

— Каким еще словом?! — заорал один молодой. — Они…

Его оттолкнул сам Липке и заговорил с яростью, тряся пальцем:

— Не словом! Не словом! Они надругались над моей женой, все трое, брали ее как блудную девку, прямо тут, по очереди, как собаки на собачьей свадьбе! А потом поруганную да в драной одежде вели ночью через весь город. И бросили в холодный подвал.

— И свидетели того, как брали ее силой, есть у вас?

— Какие же свидетели, то ночью было, тут, тут надругались над ней, двери заперев, — орал молодой человек, подходя к его столу ближе.

Волков опять растер лицо ладонями, вздохнул и, ожидая взрыва праведного негодования, отвечал с холодным безразличием:

— Конечно, свидетелей нет. Потому как не было того, что говорите вы. И быть того не может, честные господа, чтобы палач Святого трибунала брал женщин, что находятся под инквизицией, силой. Сие невозможно. Да и добром он не мог взять. Разве что она сама им предложила. Такое все время случается. Может, ей самой собачьей свадьбы захотелось. Женщины на все идут…

Договорить не успел — знал, что слова эти вызовут в пришедших ярость, так оно и случилось.

Все они загалдели дружно и кинулись кто к столу, кто к палачу и его людям. Началась потасовка, Сыча не ударили ни разу, ловок он был, а вот его помощникам досталось. Одного сбили с ног и ударили несколько раз головой об лавку, а другого дважды лягнули в пах, тоже повалили и топтали.

— Выдайте нам осквернителей, — орал Липке. — Выдайте!

— На суд их, собак! — требовал еще кто-то.

Волков сидел, не шевелясь и ни звука не издавая. А еще он улыбался с вызовом. Он знал, что делал. Самый молодой из пришедших кинулся к нему, перегнулся через стол и замахнулся.

Наверное, и ударил бы, да тут крикнул громко Брюнхвальд:

— Не сметь!

И между молодым и кавалером рассек воздух меч, тонко звякнул о доски стола.

— Не сметь! На кого руку поднял, подлец?! — продолжал ротмистр свирепо.

В следственный зал вбежали сержант и солдаты. Они стали хватать местных, отнимать у них оружие.

«Болван Брюнхвальд, — думал, вздыхая кавалер, — все испортил, а денег-то можно было спросить с этих жирных кабанчиков, у них имеются. Жаль, что сопляк меня не ударил, а за двух потрепанных помощников палача много не взять».

Но даже когда солдаты разоружилие драчунов, те не унимались:

— Выдайте нам осквернителей, мы их судить будем! — требовал глава гильдии кузнецов.

Кавалер не оставил надежду хоть чуть-чуть взять денег с них, встал, оперся на стол, наклонился вперед и заговорил холодно, глядя на пришедших исподлобья:

— Мятеж устроить хотите? На рыцаря божьего, на хранителя Святого трибунала руку подняли? Ложью добрых людей поругали, в подлости осквернения их обвинив.

— Они осквернители! — кричал тот молодой, что подбегал к столу. — А вы их покрывать надумали! Видим мы, что вы на их стороне!

— Стоите, злобой дышите, — спокойно продолжал Волков, как будто не слыхал его, — безнаказанностью своей упиваетесь. К справедливости уповаете, а сами бабенку свою освобождать пришли, знаете уже, что она в навете уличена, так вы пришли, чтобы ее от наказания заслуженного спасти.

— Она не врет, они брали ее, как шлюху, а она достойная женщина! — не унимался молодой.

— Она в навете уличена! — заорал кавалер. — Какая же она достойная? Она вдову оболгала, под костер ее подвести хотела, и на палачей моих клевещет. В чем же достоинство ее? Нет у нее достоинства!

— Так вдова шлюха! У нее под подолом весь город был! А может, и не только город, — многозначительно заметил один из горожан.

— Так шлюх лечат позорным столбом и плетью, а не костром, как ведьм. — Волков сел на лавку. — В железо вас брать не буду, но не надейтесь, что грубость ваша без наказания останется, о случившемся я доложу прелат-комиссару отцу Ионе, и всем остальным отцам из комиссии доложу, и бургомистру вашему тоже, они решат, что делать с вами дальше. Ступайте.

— Ступайте? —