Попович - Сергей Александрович Шаргунов

– Это мой святой.

– С книгой, ну точно как ты. Лука?

– Лука.

– Старинная?

– Угу.

На самом деле это был новодел, Лука нагнулся к измятой постели и как мог разровнял её, обхлопав пятернями.

– А что с ней делают? Нужно поцеловать?

– Можно.

Лука любил эту не самую замысловатую икону. Измождённое лицо апостола и отрешённые карие глаза, словно всего себя он выплеснул в книгу с расплывчатыми письменами, которую держал открытой на коленях. Вокруг его тёмно-коричневых, похожих на ракушки кудрей сиял нимб как символ бессонного вдохновения.

– Ребят, у меня немецкий, – пробубнил из коридора Егор, успевший выскользнуть и уже надеть куртку, – бежать надо, а то опоздаю.

– Ауфидерзейн! – Леся замахала двумя ладошками.

– Всем чмоки! – Егор хлопнул входной дверью, и слышно было: поскакал по лестнице.

Леся, сбросив тапки, залезла на кровать. Осторожно встала, зашаталась и губами потянулась к иконе.

– Держи меня! – обернулась к Луке, заманчиво сияя глазами.

Он забрался на кровать и встал рядом, приобняв её за талию.

– А это кто? Чёрт?

Из-за плеча апостола сурово глядело багровое рогатое существо с расправленными золотистыми крыльями.

– Не говори этого слова! Это телец. Он всегда с Лукой.

– Везёт ему, – игриво протянула она и шепнула: – Научи меня!

– Чему?

– Что надо делать.

– С чем?

– Как правильно с иконой…

Они одновременно посмотрели друг на друга и поцеловались. Они прижимались друг к другу, топча больное бельё, и во всём этом было одно благодатное блаженство.

Леся отлепила размякшие губы:

– Я серьёзно!

– Что?

– Что делать?

Он плавно, как бы давая урок, перекрестился. Она повторила за ним, но так неумело и поспешно, точно отгоняя муху, что у Луки вырвался смешок.

– Ладно, теперь целуй.

– Куда? Можно в лицо?

– Лучше в руку.

– Сначала ты.

Лука облобызал десницу апостола, которая лежала на раскрытой книге. Следом приложилась Леся.

Они опять посмотрели друг другу в глаза – с разгоравшимся смехом. Леся приникла к нему, и он, потеряв равновесие, упал на кровать и увлёк её за собой.

Они лежали на одной большой подушке и смеялись.

На той самой, которую он обнимал перед сном, той, что впитала недавний пот и бред и так часто летала по комнате в битвах с Тимошей. И вот теперь её делила с ним Леся.

– Мяу, – она ущипнула его за подбородок, темневший лёгкой щетиной. – Небритик.

– Мяу, – Лука крутил головой, теряясь в Лесиных русых прядях, которые вольно рассыпались во все стороны, и дурея от её цитрусового парфюма, слава Богу, побеждавшего все другие запахи.

– Зай, что случилось у Артёма?

Лука поймал губами её палец:

– Я мог бы спросить то же самое.

– Злись только на себя. Это ты не захотел тусить с нами. Напился зачем-то. Или, по-твоему, я должна ходить только с тобой под ручку? Думаешь, я не понимаю?

– Что?

– Что ты меня тупо ревнуешь.

– С чего ты взяла?

– Не надо меня ревновать. Мне нужен ты. А вот нужна ли тебе я? Или, может, твоя дурацкая ревность – просто повод со мной поссориться? Почему ты никогда ничего не делаешь первым? Даже сейчас – если б я не пришла, ты бы меня и не пригласил.

Лука помалкивал, заворожённый музыкой этого металлического голоска, чем-то напоминавшего летучие перезвоны кадила.

Он уже слабо понимал, что она говорит, и тыкался приоткрытыми губами, хватая уклончивые губы и пытаясь завладеть её музыкой.

– Что ты делаешь? – смешливо отворачивалась Леся, и в рот ему попадали песочные пряди.

Он навалился на неё и протолкнул свой мягкий язык, как учили в видосах про технику правильного поцелуя. Её язык ответил встречным касанием. Не выпуская друг друга из цепких объятий и продолжая гибкую игру языков, они стали извиваться на кровати, так что подушка упала на пол.

Лука остановился, стесняясь той тугой тяжести, которая давила сквозь штаны, и не понимая, что делать дальше.

Он вспомнил, что с крестом нельзя заниматься непотребством, снял его и положил на тумбочку.

Откуда-то из солнечного сплетения, жаля жгучими жальцами, расходилась трясучка. Озноб в руках и ногах, и жар в груди, которую, когда он сильно волновался, покрывали красноватые пятна. Он не сомневался, что пятна появились и сейчас.

Ему хотелось засунуть руку Лесе под джинсы, раздеть её, увидеть голой или, наоборот – выбежать из комнаты, закрыться в туалете и, пуская тонкую струйку мочи, ждать, пока тяжесть ослабеет и дрожь утихнет…

Его тянуло припасть к этой шее, сжимать и мять эти холмики под синей майкой, но тут же он глянул на лампадку, чей малиновый огонёк трепетал от косого ветерка, сигналя терпящему бедствие: «Не смей, не смей, не смей!»

Бесцельно, кляня себя, он стал водить подрагивающими пальцами по её шее, не решаясь дотронуться до груди.

Его рука, смелея, скользнула ниже, но, запнувшись, потянула ворот майки.

– Хочешь, чтоб я сняла? – прошептала Леся и резко выпрямилась, чуть не расквасив ему нос головой.

Она стремительно стянула майку через голову, осталась в чёрном лифчике и опять легла и зажмурилась, раскинув смуглые руки.

Одна рука упиралась в стену, а другая зависла над полом, и Лука ревниво вспомнил её, плывущую на спине в бассейне.

Этот недавний неприятный образ странно раззадорил.

Он встал на колени поверх одеяла, склонился к её подмышке, зарываясь в нежную кожу носом и губами. Кожа была чуть влажная, пахла дезодорантом и чем-то кисловато-горьким, апрельским, от чего он снова ощутил тугую тяжесть.

Он бережно поцеловал её подмышку и зачем-то лизнул. Раз-другой-ещё – горько, сладко, кисло… Леся звонко захихикала.

Такими их застал отец Андрей.

Они не слышали, как он входил в квартиру. Он открыл дверь в комнату и сразу с силой захлопнул. Как будто обнаружил крокодила или змею. Он не издал ни звука, но само потрясённое колебание воздуха и грозный хлопок сообщили Луке, что это отец.

За дверью шумно зашептались – отец и мама.

– Я думал, они в храме, – пробормотал Лука, спрыгивая с кровати и не глядя на Лесю.

– Ну вот мы и познакомились, – засмеялась она сквозь майку, которую напялила на голову, пытаясь поскорее надеть.

– Что там происходит? Почему мне туда нельзя? – возмущённо спрашивал Тимоша из коридора.

– Это ты виновата! – обвинял отец, сдавливая голос. – Погубила его своей теплохладностью.

Даже в такой ситуации у него нашлось изысканное слово.

– Сразу я виновата, – в тон ему приглушённо защищалась мама.

– Потому что, – пискляво уколола её Надя, – он у вас слова «нет» не знает.

– Здесь дело совсем в другом… – начала мама.

– В том, что он богоотступник, – и отец громко позвал: – Лука!

– Что?

– Этой… –