Баллантайн - Уилбур Смит

талию. Складки жира собирались на животе; круглое как луна лицо сияло; блестящая кожа туго обтягивала дородные телеса. Над пухлыми щеками искрились веселые глаза; улыбка обнажала сверкающие, точно озеро под солнцем, зубы. Огромные размеры провозглашали миру ее положение в обществе, поразительную красоту и плодовитость, а также подтверждали высокий ранг ее мужа, его состоятельность и важный статус в совете Матабелеленда.

– Я вижу тебя, Дочь Милосердия, – с улыбкой сказала она Робин.

– Привет тебе, Джуба, Маленькая Голубка, – отозвалась Робин.

– Я не христианка, – заявила Джуба. – Пусть никто не донесет ложную весть Лобенгуле, Могучему Черному Слону.

– Как скажешь, Джуба, – чопорно ответила Робин.

Гостья сжала ее в медвежьих объятиях, одновременно обращаясь к стоящему на кафедре Клинтону.

– Привет и тебе, Хлопи, Белая Голова! Не обманывайся моим присутствием здесь, я не христианка! – Она сделала мощный вдох и продолжала: – Я пришла повидать старых друзей, а не распевать гимны и поклоняться твоему богу. И предупреждаю тебя, Хлопи, если ты опять будешь читать историю про человека по имени Камень, который отказался от своего бога три раза, пока не запел петух, мне это не понравится!

– Я не буду читать эту историю, – согласился Клинтон. – Теперь ты наверняка знаешь ее наизусть.

– Вот и хорошо, Хлопи, тогда давайте споем!

Джуба вела удивительно чистым и красивым сопрано, а Кодрингтоны дружно подхватили гимн «Вперед, воины Христовы», который Робин перевела на язык матабеле.

После службы Джуба решительно направилась к Ральфу.

– Ты Хеншо? – спросила она.

– Да, нкосикази! – ответил Ральф.

Джуба наклонила голову, признавая правильный стиль обращения к старшей жене великого вождя.

– Значит, ты тот, кого Базо, мой первенец, зовет братом, – сказала она. – Ты очень тощий и совсем белый, Маленький Ястреб, но брат Базо – мой сын.

– Вы оказываете мне великую честь, умаме! – ответил Ральф и очутился в медвежьих объятиях.

От Джубы пахло перетопленным жиром, охрой и дымом костра, но почему-то он почувствовал себя очень уютно – почти так же, как когда-то давно в объятиях матери.

Одетые в длинные ночные рубашки близнецы стояли на коленях возле низкой кровати, сложив руки перед лицом и крепко, чуть не до боли, зажмурившись. Стоявшая рядом Салина, тоже в ночной рубашке, присматривала за тем, как они молились.

– Иисус, ягненок кроткий…

Кэти, уже в постели, с заплетенными на ночь волосами, писала в дневнике при свете потрескивающей свечи из буйволиного жира с фитилем из ткани.

– И наивность пожалей, – тараторили близнецы с такой скоростью, что получалось: «И на иву тоже лей!»

Одновременно добравшись до «Аминь!», они прыгнули в постель, натянули одеяло до подбородка и принялись с любопытством наблюдать, как Салина расчесывает волосы: она проводила щеткой по сто раз с каждой стороны, густые пряди струились и горели белым пламенем при свете свечи. Потом девушка поцеловала близнецов, задула свечу и забралась в поскрипывающую кровать.

– Лина? – прошептала Виктория.

– Вики, пора спать.

– Ну пожалуйста, всего один вопрос!

– Ладно, но только один.

– Господь позволяет выходить замуж за кузена?

В маленькой темной хижине повисло молчание – гудящее, как медный телеграфный провод, по которому ударили мечом.

– Да, Вики, – наконец тихо отозвалась Кэти. – Господь это позволяет. Посмотри список тех, за кого нельзя выходить замуж, на последней странице молитвенника.

Молчание стало задумчивым.

– Лина?

– Лиззи, пора спать!

– Ты ведь разрешила Вики задать вопрос.

– Ладно, только один.

– Господь не рассердится, если молиться о чем-нибудь для себя – не для мамы, папы или сестер, а для себя одной?

– Думаю, нет, – сонно ответила Салина. – Он может не дать тебе того, что ты просишь, но вряд ли рассердится. А теперь спите, обе!

Кэти неподвижно лежала на спине, стиснув вытянутые вдоль тела руки в кулаки и глядя в светлый прямоугольник окна напротив.

«Господи, – молилась она, – пожалуйста, пусть он посмотрит на меня так, как смотрит на Салину, – хотя бы раз! Прошу тебя, Господи!»

Робин и Клинтон стояли рядом на темной веранде и смотрели в бархатное ночное небо Африки, усеянное звездами.

– Что ты думаешь о сыне Зуги? – Робин взяла мужа под руку.

– Сильный парень – и не только физически. – Клинтон вынул изо рта трубку и заглянул в нее. – Его фургон нагружен ящиками – длинными деревянными ящиками, с которых раскаленным железом выжгли маркировку.

– Ружья? – спросила Робин.

– Скорее всего.

– Закон не запрещает продавать оружие к северу от Лимпопо, – напомнила Робин. – А Лобенгуле они пригодятся для защиты.

– Тем не менее оружие есть оружие! Мне это не по душе. – Клинтон затянулся, выпуская облачка густого вонючего дыма.

Супруги замолчали.

– Он унаследовал от отца твердость и безжалостность, – наконец заговорила Робин.

– В этой стране иначе не выжить.

Робин вдруг вздрогнула и обхватила себя руками.

– Замерзла? – немедленно забеспокоился Клинтон.

– Нет. Так, что-то в дрожь бросило.

– Пойдем-ка спать.

– Еще минутку, Клинтон! Какая чудная ночь…

Он обнял ее за плечи.

– Иногда я так счастлив, что меня это пугает. Такое счастье не может длиться вечно.

От его слов в душе Робин сгустился плотный туман неясной тревоги, висевший над ней весь день, точно завеса дыма от лесного пожара. Ее охватило тяжелое предчувствие, что в их жизни что-то необратимо изменилось.

– Спаси нас, Господи! – прошептала она.

– Аминь! – тихо ответил Клинтон и повел жену в дом.

Внутри покрытой травой хижины было темно, узоры из переплетенных ветвей исчезали в темноте под высоким потолком, словно арки средневекового собора. Хижину освещал лишь маленький костер в глиняном очаге посередине. Одна из королевских жен подбросила в пламя пригоршню сушеных трав, и смолистые синие завитки дыма потянулись к невидимой крыше.

Возле костра, на низком глиняном помосте, покрытом толстым слоем шкур – шакальих, обезьяньих, лисьих и циветтовых, – восседал король.

Громадный, как гора, совершенно обнаженный и намазанный жиром, он