Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

себя нехорошо, опять начинала болеть голова, а ведь раньше такое с ним случалось крайне редко. Видно, сильно его ударили. В соседней комнате, в столовой, Ёган чистил одежду кавалера, и ему взялась помогать Эльза. Он послал ее мыть господину сапоги. Сыча не было видно; монах пришел справиться о здоровье, опять глядел его руку. Волков так и задремал незаметно и спал до вечера, пока Ёган его не разбудил, сказав, что пришел лейтенант и что распорядитель спрашивает, когда подавать ужин.

Кавалер просыпался с трудом, уж больно не привык он к господскому сну днем. Он спросил слугу, не приходил ли кто к нему — все надеялся, что, может, кузнец принес меч. Но Ёган сказал, что никто не приходил. Тогда Волков оделся в лучшую одежду и велел просить лейтенанта. А в столовой с удивлением обнаружил Эльзу в красивом бордовом платье доброго сукна. Девушка причесана была и чиста.

— Чего ты тут? — хмурился спросонья кавалер.

— Ёган сказал, чтобы прислуживала вам за столом и полезной была.

Волков ничего не ответил, согласился молча, а тут и лейтенант фон Вайгель пришел, и они сели ужинать. Блюда приготовили им отменные, и вино в трактире было прекрасным. Но когда воины выпили, они перешли на солдатское пойло — на пиво. И пили пиво, пока не разошлись, а разошлись они, когда уже ночь настала.

⠀⠀

Когда Волков и фон Вайгель еще рассказывали друг другу, где и с кем служили, бургомистр уже собирался ложиться. Но тут лакей доложил, что письмо принесли, и он затрепетал сердцем. Некогда он также получал такие поздние письма, и теперь все время ждал их. Ждал с нетерпением. Он с радостью узнал дорогой почерк — тот был плох, буквы разные, словно писал ученик, линии строк не выдержаны, да и ошибки в словах бросались в глаза, но это совсем не волновало бургомистра.

— Одеваться, — крикнул он лакею, едва развернув письмо.

Да, его звали на встречу. На свидание. А куда еще могут звать на ночь глядя? На свидание, которого он ждал еще с осени.

— Конюху вели, чтобы запрягал, а жене скажи, пусть молится и ложится без меня. Я по делам. Скажи, к банкиру поеду, если спросит, куда я.

Собирался господин, нервничал, нужно ехать было скоро, а он все платье выбирал: то колет не тот, то шоссы не в цвет, то цепь вульгарна. Едва собрался, и все впопыхах. Сел в карету и поехал, кучеру даже говорить не пришлось куда, тот и сам знал.

Ночью стражников по городскому уложению в кабаки и трактиры пускать воспрещалось настрого. Ночная стража пить садилась и пила всю ночь, с девками, и играла в кости. А улицы не охраняли от злого люда. Теперь большой штраф грозил тому кабатчику, кто пустит стражников ночью, и они стояли у входов в кабаки, под фонарями, куда им пиво разносчики и выносили.

Где-то орали гуляки, визгливо смеялись распутные бабенки, собаки лаяли, а по городу ехала великолепная карета бургомистра. Фон Гевен волновался как юноша, хотя виски его давно были седы.

Наконец кучер остановил карету возле красивого забора, в тридцати шагах от ворот — он и раньше так останавливал. Дальше бургомистр всегда шел пешком и теперь пошел. Остановился у двери, вздохнул взволнованно и постучал негромко.

Ему отворили сразу, словно ждали его. Привратник Михель низко кланялся, запер дверь и повел господина бургомистра в дом. Они шли тихо, не переговаривались, как ходили много уже раз.

Михель стукнул для приличия в нужную дверь. Оттуда красивый женский голос произнес:

— Входите.

Михель распахнул дверь и так проворно отвел глаза, словно из темноты на солнце взглянул или до смерти боялся увидеть что-то. А господин фон Гевен, бургомистр, не отвернул глаз, он затем и приехал.

В просторной комнате с большой кроватью у стола стояла в одной нижней рубахе сама благочестивая Анхен. Стояла она обеими ногами в медном тазу, высоко подобрав полу рубахи, а служанка ее, Ульрика, мыла ей ноги. В подсвечнике горело сразу пять свечей, было светло. Привратник Михель, все еще отворачиваясь, чтобы, не дай бог, не глянуть, закрыл за собой дверь. Бургомистр не мог отрывать от прекрасной женщины взгляда, а она, видя, как он смотрит на нее, еще выше подобрала подол, так, что ему открылось то, что только мужу дозволено. Женщина улыбнулась и сказала:

— Чего смотришь так ошалело?

— Уже забыл, какая ты. Не зовешь меня с осени.

— А ты что, дни считаешь, что ли?

— Считаю.

Она вышла из таза и села в кресло. Служанка взяла полотенце, но бургомистр подошел, забрал у нее полотенце, встал перед красавицей на колени и стал сам вытирать ее ноги. А она, не стесняясь, не прятала от его взгляда себя, напротив, не давала рубахе прикрыть то, что скрыто быть должно. А служанке велела коротко:

— Поди.

Та поклонилась и ушла. Бургомистр как ждал этого, сразу потянулся к роскошному телу губами. Красавица его голову оттолкнула, а ноги сдвинула и подол рубахи опустила. Встала. Надела туфли.

— Отчего ты зла так? — удивился бургомистр, тоже вставая.

— Не зла я, — просто отвечала Анхен. — Просто матушка волнуется, а когда она волнуется, то и мне не до ласк.

Она встала у зеркала, взяла щетку, принялась расчесывать волосы. Он подошел, обнял сзади, стал трогать ее груди, сжал их крепко. Они оказались как камень твердые, тяжелые, горячие — молодые. Она была не против, смотрела на него с ухмылкой через зеркало да волосы свои волшебной красоты чесала.

— Отчего же ты так зла со мной, — сопел от возбуждения бургомистр. — Отчего не зовешь меня?

Он попытался задрать ей подол рубахи, но этого она не позволила сделать. Оттолкнула его и со смехом сказала:

— Пыл-то свой убавь. Не для того тебя звала.

— А для чего же? — не понимал он.

— Говорю же, матушка волнуется, ты мне писал сегодня, что рыцарь приехал в город, от вельможи какого-то. Розыск какой-то чинить.

— Писал, — нехотя говорил фон Гевен.

— Так вот этот рыцарь у меня сегодня был. Матушку разволновал он. — Она вдруг сделалась строга и холодна. — Она сказала, что рыцарь этот зол. Зол и опасен нам.

— Да какая в нем опасность? Мошкара, — отвечал небрежно бургомистр. — Приехал и уедет.

— Молчи, дурень! — вдруг резко и грозно крикнула Анхен. — Слова матушки под сомнение берешь? Или ошибалась она хоть раз?

Фон Гевен помрачнел. Он и вправду не мог вспомнить, когда ужасная старуха хоть раз ошиблась.

— Молчишь? То-то, впредь не смей в словах ее сомневаться. Вызнай,