Молодые невольники. Смертельный выстрел. - Майн Рид

Вслед за тем европеец почтенной наружности подошел к Гарри и Колину, пожал им руки и сердечно поздравил с благополучным прибытием.

Присутствие Теренса и Джима в могадорском консульстве вскоре объяснилось. Скотовод, купив их, отвел их в Свеору. Консул тотчас же уплатил выкуп, назначенный Магометом, который пообещал выкупить остальных трех невольников и привести их в Могадор.

Раис-Мураду консул тоже без всяких проволочек выдал сумму, обещанную Гарри, Колином и Биллем; но он не считал себя вправе тратить деньги своего правительства на выкуп крумэна, который не был английским подданным.

Услышав эти слова, бедный негр впал в глубокое отчаяние.

Его товарищи по несчастью не могли остаться равнодушными к его горю; они обещали сделать все возможное, чтобы освободить товарища по неволе. У них у всех были богатые родители, и они надеялись найти какого-нибудь английского купца в Могадоре, который согласился бы дать им взаймы нужную сумму.

Они не ошиблись. На другой же день крумэн был выкуплен и освобожден.

Консул рассказал об этом случае нескольким иностранным купцам; тотчас же была открыта подписка, и нужная сумма была вручена Раис-Мураду.

Затем мичманов снабдили всем необходимым, и они ждали только английского корабля, чтобы вернуться на родину.

Спустя несколько дней высокие мачты корабля с развевающимся британским флагом бросили тень на воды Могадорской бухты.

Трое молодых людей встретили радушный прием в офицерской кают-компании, где в честь них был выпит не один тост, а Билль, его брат Джим и крумэн хорошо устроились на баке.

Все наши герои потом отличились на службе и заняли подобающее место в обществе. Но когда им удавалось сходиться вместе, они любили вспоминать то время, когда невольниками бродили по пустыням Сахары.

Смертельный выстрел

Глава I. ГОЛОВА БЕЗ ТЕЛА

Ровная и гладкая степь, как спящее море. Нет ни деревца, ни кустика, лишь расстилается вокруг огромный ковер короткой и выжженной солнцем травы. Даже змея не может спрятаться между ее стеблями.

Любой предмет на поверхности степи можно заметить издалека. Но вряд ли в степи есть предметы, на которые стоит обращать внимание путешественнику. Нет смысла беспокоиться, заметив стаю степных волков, а еще более бессмысленно гнаться за ними. Но стоит призадуматься, если над стаей волков реют большие черные птицы. Когда они вместе, то можно держать пари, что где-то рядом имеется добыча. В этом случае путешественнику лучше пришпорить коня, предоставив четвероногим и птицам возможность пировать.

Но в эту минуту в степи не видно ни путешественника, ни охотника. Зато можно прекрасно разглядеть стаю голодных степных волков и реющих над ними черных птиц.

Волки, окружив какой-то странный предмет, осторожно и с непонятной опаской приближаются к нему. Птицы медленно спускаются к тому же предмету.

Но, когда до добычи остаются считанные футы, волки шарахаются и возвращаются к исходной позиции, птицы взмывают в небо.

Через некоторое время животные повторяют свою попытку. И вновь она заканчивается тем же.

Что же так привлекает их и одновременно путает?

Издали это напоминает человеческую голову. На меньшем расстоянии сходство усиливается. Да это и есть голова человека!

Что же тут удивительного? Человеческая голова в степях Техаса! Ровно ничего, если она без волос. Это означает только то, что какой-нибудь несчастный — траппер, путешественник или охотник за дикими лошадьми был захвачен дикарями, обезглавлен и оскальпирован.

Но эта голова не оскальпирована; напротив, на ней сохранились еще волосы, хорошие волосы, кудрявые и обильные.

Она не лежит на земле, как лежала бы, конечно, если бы была брошена по отделении от туловища. Нет, она поставлена и держится прямо на траве; подбородок почти касается поверхности, словно она еще на плечах, с которых должны ее снять. Если б у нее щеки были бледные или окровавленные, а глаза были бы закрыты или стекловидны, то все было бы ясно. Но щеки ее ни бледны, ни окровавлены, глаза у нее не закрыты и не стекловидны. Они смотрят, блестят, ворочаются… Боже! Эта голова — живая!

Не удивительно, что волки бегут назад в испуге, что птицы, спустившись к ней, сейчас же отлетают. Живая голова смущает их и обращает в бегство.

Между тем они чувствуют, что это живая плоть. Им это говорят их зрение, обоняние и инстинкт: они не могут ошибиться.

И это мясо живое; мертвая голова не может ни сверкать, ни ворочать глазами. Временами голова раскрывает рот, показывает два ряда белых зубов и испускает крик, который всякий раз далеко прогоняет хищников.

Крик этот раздавался в течение большей части продолжительного летнего дня, чтобы удержать их на безопасном расстоянии.

Сумерки спускаются и покрывают степь пурпурными отливами, а нападающие не меняют положения, и голова находится в прежнем положении. Еще довольно светло, чтоб видеть блеск пламенных глаз, грозное выражение которых удерживает какою-то таинственной силою хищнический инстинкт этих животных.

Что же это может быть? Человеческая голова, лежащая на земле, с глазами, которые могут сверкать и видеть, со ртом, способным раскрываться и показывать зубы, с горлом, из которого выходят человеческие звуки: вокруг этого странного, почти сверхъестественного предмета стадо волков, а над ними стая птиц!

Во все продолжение сумерек картина остается та же, есть только перемена в положении четвероногих и птиц. Голова остается на прежнем месте, так как она неподвижна и может только раскрывать рот и ворочать глазами.

Сумерки в техасских степях непродолжительны: там нет ни гор, ни высоких холмов. И, когда золотой диск скрывается за западным горизонтом, несколько минут льется серо-пурпурный свет, а потом вдруг наступает ночь. И вот она наступила, а с нею произошла и перемена в картине. Птицы, повинуясь своим инстинктам, улетели к своим гнездам. Волки, напротив, остались; мрак им благоприятствует, и они надеются сожрать этот круглый предмет, который кажется человеческою головою, и который своими криками и грозными взорами мог долго держать их на расстоянии. Но, к величайшему их смущению, за сумерками почти непосредственно взошла луна, серебряный свет которой, почти равняясь дневному, озарил степь, и они опять увидели гневные взгляды, в то же время как выходившие из раскрытых уст крики стали еще страшнее в глубокой тишине ночи.

Но вот картина стала казаться еще страннее, чем прежде. Туман, подобно завесе, растекся над степью. Голова как бы приняла размеры сфинксовой головы, и волки, по той же самой причине, стали казаться величиною с