Урманов дар - Женя Гравис

И так хорошо от этого видения стало, что Данька уже и не хотел ничего другого представлять. И совершенно забыл, что пошел искать Тишку-Тулпара, который где-то на выпасе.

«На каком выпасе?», – лениво шевельнулась в голове мысль, но Данька тут же ее отбросил за ненужностью. Потом.

– Дети мои, – облокотился о стол Всеволод Гордеевич и улыбнулся одобряюще. – Прямо глаз радуется на вас смотреть. Ну, идите, погуляйте. Погоды такие хорошие нынче, сено скошено…

И Данька сам не понял, как вышел из дома старосты под руку с Аленкой и пошел в сторону сенокосного луга…

И как упал спиной в мягкий стог – тоже не понял. Но валялся сейчас в душистом сене, щурясь на яркое солнце и кудрявые облака, чувствуя правым боком живую и теплую Аленку, которая лежала рядом, тоже глядя в небо и улыбаясь. Одуряющее-сладко пахло скошенной травой, цветами, молоком, медом и чем-то еще совсем неведомым, но оттого не менее приятным…

Данька ощущал все это и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть. Чтобы не случилось так, что он вдруг моргнет – и все это рассыплется как морок, и он снова окажется на развилке – один, потерянный, никому не нужный.

Аленка хихикнула и пощекотала ему нос пушистой метелкой овсяницы:

– Ну, что ты молчишь?

А Данька вдруг понял, что совершенно не представляет себе, что в таких случаях надо говорить. И о чем. На мгновение накатил страх: сейчас она поймет, что он не настоящий герой, рассмеется и убежит. И все закончится.

Может, поцеловать ее?

– Можешь меня поцеловать, – сказала Аленка, словно прочитав его мысли. Прикрыла глаза и слегка надула щеки.

И Данька поцеловал – неловко ткнувшись губами в губы. И тут же отпрянул. Ну, теперь-то она точно убежит! Аленка не убежала. Лишь улыбнулась и закинула руку за голову:

– А больше пока нельзя. До свадьбы.

Свадьба у Даньки в голове пока совсем не укладывалась. Тут бы с внезапно накатившим счастьем разобраться сначала. А Аленка между тем продолжала:

– Сыграем после Покрова, да? На чистом белом снегу. Я в красном буду, батюшка уже сукно заказал. Там и тебе на рубаху останется. Вышью по подолу соколов и голубиц, Райка мне бисером поможет расшить. Но тебе на это смотреть нельзя…

– Райка? – спросил Данька. Имя вдруг всплыло в памяти, а вслед за ним – смутные воспоминания о краже, о народном суде, о розгах… – Ты же ее вроде в воровстве обвинила?

– Я? – удивилась Аленка. – Тебе голову, наверное, Даня, напекло. Райка – моя лучшая подружка. Чтобы она у меня воровала? Придумаешь тоже.

– То есть, не было ничего?

– Ничего не было. И быть не могло. Ты же знаешь – у нас в Кологреевке никогда ничего не происходит, – рассмеялась она.

Смех был искренний, чистый, нежный, как пастушья дудочка…

Но Данька уже ощутил какую-то неясную тревогу. Небольшую, но оттого не менее назойливую. И в голове вдруг всплыло еще одно имя.

– А Ульянка тоже нашлась?

– Какая Ульянка? – опешила Аленка, и Данька, посмотрев в ее красивые голубые глаза, увидел в них лишь отражение неба и искреннее удивление.

– Тоже подружка твоя. Гончара Матвея Лихачева дочка.

– У Лихачевых двое детей – Варька да Емелька, оба маленькие еще. И что за Ульянка тебе вспомнилась? Кто такая? – Аленка игриво хлопнула его по руке травинкой.

Данька с трудом отвел взгляд от ее прекрасного лица и поднял голову вверх.

И понял вдруг, что в деревню он вернулся уже несколько часов назад. А солнце с той поры не сдвинулось ни на вершок.

Глава 14

Глава 14

Шла Ульянка долго – так долго, что сама уже сбилась со счета. А тропа все вилась и вилась впереди, не исчезая.

Идти было тяжело. Правый лапоть после починки снова растоптался и норовил слететь с ноги. В животе урчало, особенно, когда она вспоминала такой далекий обед на полянке, с горячей дымной ухой. А ведь еще запеченные рыбки остались… Ага, ускакали в мешках вместе с Тишкой.

По дороге, как назло, не попадалось даже ягод. И лес вокруг становился все гуще и темнее. Солнце клонилось к закату, и Ульянка со страхом думала о том, что скоро придет темнота, а она тут осталась совсем одна. И ночевать придется тоже одной, непонятно где – без еды, без обогрева, без укрытия. Да ей даже огонь развести нечем! Слезы наворачивались сами собой, и она вытирала их рукавом.

Может, хоть Данька по пути отыщется? Сейчас она была бы рада даже ему. С ним хотя бы не боязно было. А теперь стало очень страшно. Пару раз Ульянка порывалась было развернуться и пойти обратно к развилке. Ясно же: этой дорогой никто до нее не ходил. И нет тут никаких ответов. Не у кого спрашивать.

Но как только она оборачивалась назад – становилось еще страшнее. Там, за спиной как будто мелькали неясные тени и что-то шевелилось. То ли деревья шатались, то ли звери какие бегали. Проверять не хотелось. Так что она, обхватив себя руками, упрямо шла вперед. Могла бы – бежала бы изо всех сил. Да только сил тех почти не осталось, и правая нога ступала совсем неуклюже.

Стемнело очень быстро. Казалось бы, Ульянка только вот высматривала в зарослях хоть какой-то просвет, чтобы отыскать место для ночлега. А тут – все, почти полная темнота. И сразу показалось, что с наступлением ночи лес надвинулся со всех сторон и даже сверху – колючий, страшный, полный пугающих звуков. Чудилось, что из темноты сейчас налетит что-то, сверкая глазами, или схватит за подол и потащит в кусты… Ульянка еле сдерживалась, чтобы не закричать от ужаса и не упасть прямо тут, на тропинке. Нельзя ночью на дороге оставаться. Плохая примета.

Крохотный оранжевый огонек подмигнул ей издалека. Вначале Ульянка замерла. А вдруг чей-то глаз в темноте светится? Волчий? Или того хуже – медвежий? Но огонек не мерцал и не двигался, и она, осмелев, двинулась к нему. Хоть что-то светлое посреди этой темноты.

Через несколько минут тропа вывела ее на небольшую полянку, посреди которой стояла покосившаяся избушка. Единственное окошко в ней светилось теплым рыжим светом.

Домик был совсем крохотный и неказистый, но Ульянка обрадовалась так, как будто увидела купеческие хоромы. Она бросилась