Казаки-разбойники - Юрий Волошин

– Так это ты монах, парень?

– Был монахом, месье, – ответил тот на отличном французском. – Теперь мещанин, с вашего позволения.

– Откуда так хорошо знаешь французский?

– Учился в Сорбонне, месье.

– Ого! Да ты ученый! Это хорошо!

– Не совсем так, месье. Я бросил университет. Немного не дотянул до бакалавра. Простите.

– Вот как? И какова причина, если не секрет?

– Не скажу, что секрет, но говорить не хотелось бы.

– Однако придется, монах. Говори, я должен знать все!

Назар вздохнул, оглянулся на казаков и молвил:

– Женщина, месье капитан. Думаю, этим сказано достаточно.

– Вполне, – усмехнулся де Казен. – И ты желал бы идти в море?

Назар неопределенно пожал плечами, помолчал, но ответил потом:

– Я встретил своих – и в душе все перевернулось, месье. Хотел бы попробовать, месье. Я многое умею, хотя еще в море не ходил.

Капитан подумал, огладил бородку, спросил:

– Другие языки знаешь?

– Английский и испанский, месье капитан.

– Гм! Отлично! В таком случае можешь подписывать контракт. Как тебя называть, монах?

Назар ответил, а в голове завихрились противоречивые мысли и чувства.

– Ну что ж, месье Назар, – усмехнулся капитан с веселым блеском в глазах, – поздравляю с назначением тебя на должность толмача и матроса. Иди, знакомься с народом и работами.

– Вот и устроилось, Назар! – воскликнул Губа, услышав, что произошло у капитана. – Интересно, что за контракт ты подпишешь? И что это такое?

– Это договор на участие в деле, – ответил Назар. – Там указываются твои права, обязанности, плата и наказания за невыполнение условий договора.

– Мы ничего не подписывали, – заметил Яцко.

– Вы пленные казаки, и вас просто использовали на бесплатной работе, – ответил Назар. – Но теперь, как вы говорите, вам необходимо это оформить. Я осмотрюсь здесь и попробую что-нибудь сделать для вас.

– А что за женщина у тебя была? – спросил Андрейко. – Рассказал бы, а?

Назар вздохнул, помолчал, словно не решаясь открыть тайну, но все же молвил:

– Я с несколькими монахами был послан в Париж Петром Могилой для обучения европейской премудрости. Нас было восемь человек. Мы здорово взялись за учебу и два года корпели над книгами, изучая науки и языки.

– И ты все это изучил? – ужаснулся Омелько.

– Какое там! Всего изучить и познать невозможно, Омелько. Но языки я знаю.

Назар замолчал. Было заметно, что он волнуется, переживает прошлое и не решается продолжать. И все же, словно собравшись с силами, сказал:

– А потом я встретил женщину. Из старого рода, обедневшего, но знатного. И хоть ее отец был всего лишь шевалье, но это ни о чем не говорило.

– Погоди, Назар! – остановил того Лука. – Что это за шевалье?

– Вроде младшего дворянского титула, – ответил Назар недовольно.

– Лука, не перебивай! – озлился Омелько. – Пусть продолжает, пока нет работы и мы свободны.

– А я в сане, как вы уже знаете, – вздохнул Назар. – Долго колебался, сомневался. Так прошло с полгода. Знал я, что и она ко мне питает некоторые чувства, а потому решился и объяснился с нею. Она была в замешательстве, не согласилась, но не отвергла сразу.

– Вот стерва! – не выдержал Михай, с интересом слушая монаха.

– Зачем же так, – мягко ответил Назар. – Она не виновата ни в чем. А я после этого потерял голову, решив, что могу на что-то рассчитывать. Глупо, конечно, но я был так влюблен, что многого не замечал.

– Папаша заартачился? – вставил Терешко, как всегда со злобинкой в голосе.

– И не только, – вздохнул Назар. – Все родственники поднялись на дыбы. И теперь я их понимаю. Что я мог дать ей? Жил я на средства митрополита Могилы, а у самого ничего не было за душой.

– Ну и что! – воскликнул Петро. – Умыкнул бы – пусть тогда бы поплясали!

Назар снисходительно усмехнулся краем рта, помолчал, но отвечать не стал. Просто продолжил, как видно, желая сам побыстрее очистить душу от давно копившихся переживаний:

– Нет, так поступить я не мог. Я просто засел с головой за книги. Меня хватило месяца на три. Я опять искал встречи и нашел ее. Она была благосклонна ко мне, но я чувствовал, что это дается ей нелегко. Она понимала всю обреченность наших отношений. Понимал и я, но чувству не прикажешь. Около месяца мы тайно встречались.

Назар замолчал, отмахнулся ладонью от клубов табачного дыма, потом заметил:

– Как вы можете столько смолить этой дряни?

– Привычка, парень, – за всех ответил Макей. – Но продолжай, ты так гладко говоришь. Сразу видно грамотного человека.

– А что говорить-то? Расстались мы. Меня просто изловили, избили до полусмерти и бросили в Сену. Это река в Париже. Думали, что утону. Но я выбрался. Долго отлеживался среди нищего люда, пока не поправился. Но больше не пытался искать с этой женщиной встречи.

Назар замолчал. Казаки грустно переглядывались, не осмеливаясь нарушить горькие воспоминания нового товарища. И все же Яцко не вытерпел и спросил:

– А как же учение?

– Бросил. Почти два месяца я провалялся больным. Деньги мои украли. Спасибо, что хоть подкармливали из сострадания добрые люди. Но жить мне не хотелось. Видимо, поэтому и долго не мог поправиться. Потом промышлял чем мог, используя те знания и умения, что приобрел в университете. Писал прошения, помогал в делах судейских, был секретарем одного скряги и вот подался сюда. Мне говорили, что здесь легче найти подходящую работу. Да, Париж мне больше не хотелось видеть.

– И давно ты тут, Назар? – участливо спросил Макей.

– С весны. Ничего путного мне найти не удалось. Зато встретил вас. А это мне так необходимо! Все ж свои люди. Противно только то, что я не оправдал надежд моего учителя и благодетеля Петра Могилы. Стыдно и горько. Столько денег на меня было потрачено, а я так его подвел. Хотел на Украину пробираться, да как представлю себе встречу с учителем, так сразу же вся охота пропадает. Горько на душе, тяжело. Простить себе не могу!

– Э, парень! Это дело поправимое, – Макей выбил трубку о каблук. – Руки-ноги целы, голова на плечах вертится, а остальное приложится, даст Бог!

Казаки потом целый день перетряхивали историю Назара, а вечером Омелько с Губой заявили всем остальным:

– Ладно, казаки. Будет горевать и лясы точить! Пошли в кабак, что под ивовой веткой. Там, может, в последний раз отведем душу в кружке с пойлом, каким нас потчует хозяин. Кто со мной? Назар, мы угощаем. Собираемся, гроши еще остались, а в море с ними делать нечего!