Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

они опять вчетвером решать, брать оттуда деньги или не брать. Решили взять, никуда не денешься, отнести распорядителю, а на завтра съехать от таких-то цен. И монах отнес восемь монет серебра Вацлаву. Тот еще ковырялся, мол, монеты старые, тертые, упрекал и говорил, что в долг больше кормить не станет ни их самих, ни коней. За все теперь деньгу брать вперед обещал.

⠀⠀

Ночью душно стало Анхен, так что дышать невмоготу. Натопила печь прислужница-дуреха, а на улице уже весна, ночи не холодные. Перину скинула, а все равно жарко. Пыталась заснуть, да не может, и поняла, что не в жаре дело. Последние дни радостна была, думала, что отвела беду. Но что-то тянуло ее сейчас, беспокойство родилось в душе. Она встала, Ульрика голову приподняла, так Анхен руку ей положила на лоб, и Ульрика на подушку пала. Госпожа благочестивая грязную одежду, хламиду монашескую, на себя накинула и босая из покоев вышла. Пошла на улицу, нет, к реке пошла, к камням ее тянуло.

А небо на востоке уже серело, туман от реки полз холодный. Она хоть и босая была, возвращаться не стала, не могла. Волновалась, а от чего, сама не понимала. Сначала шла, а потом и вовсе побежала, прыгая через камни. Не знала она, что волнует ее так, отчего бегом бежит, пока на месте не оказалась. А там и ясно ей все стало.

Увидела она ящик посреди, а из него торчали худые девичьи ноги. И что ей до девки той, но завыла почему-то благочестивая Анхен, словно ранили ее, разорвали ей нутро. Кинулась она в дом бегом, пламенея от злобы, и крикнула Ульрике, перепугав ее до смерти:

— Спишь, дура?!

— Душа моя, что с тобой? — Вскочила ее подруга, стала вещи хватать и одеваться. — Что стряслось?

— Девка дохлая лежит в камнях, даже в реку ее не кинули, — Анхен схватила Ульрику за космы и давай трепать, — чего добиваешься, пока люди ее сыщут, ждешь?

— Госпожа моя, душа моя, — Ульрика даже не пыталась сопротивляться, — велела я ее в реку бросить Михелю, он вроде пошел. Прости, что не проверила за ним.

Анхен бросилась из спальни, бегом летела, рывком открыла дверь в коморку привратнику, заорала:

— Велено тебе было девку в реку бросить, выполнил?

Привратник проснулся, вскочил, сна ни в одном глазу, как был в исподнем, полез под полати обувку и одежку брать, а Анхен орет:

— Отвечай, велено было или нет?

— Велено, госпожа, велено, — выдавливал из себя Михель. Он пытался штаны надеть и корчился от боли. — Не смог я, госпожа, спину прихватило так, что разогнуться не могу какой день.

Едва договорил он, как когти Анхен впились ему в лицо и поползли медленно вниз, да так, что кожа мужика под ними сворачивалась, кровь струями полилась по рукам госпожи в рукава, а она все не останавливалась. Привратник только глаза таращил и молчал, давился от боли и боялся звук издать — терпел, зная, что, заговори он, так еще хуже будет.

— Иди и кинь эту тухлую девку в реку, — сквозь зубы шипела благочестивая Анхен, — иначе сам там окажешься.

Тут Ульрика прибежала, стала руки госпожи разжимать и говорила успокаивающе:

— Сердце мое, сердце мое, брось, брось его, сдохнет же, где другого искать будем.

Анхен выпустила из когтей лицо Михеля Кноффа, и тот как был в исподнем одном, босой и с разорванной мордой, кинулся к реке, по дороге заливая все кровью, и про спину свою позабыл. Бежал он в ужасе, чтобы выполнить то, что пожелала добрая госпожа, правая рука матери Кримхильды благочестивая Анхен.

⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 27

⠀⠀

аждый день Вацлав приходил просить денег, и два дня ему давали по три талера. Отказать не смели, уж больно грозен он стал с тех пор, как кавалер занедужил. Надо было съезжать, пока этот мошенник совсем не опустошил кошель господина, да монах боялся шевелить кавалера, так тот был плох. Брат Ипполит сидел у постели больного неотлучно, время от времени трогал жилу на руке, но она не билась, и тогда подносил ко рту Волкова зеркало, которое едва запотевало, самую малость. Дыхание не прервалось еще. Жив был кавалер.

Хотя у Ипполита уже не осталось надежд и думал он, что вернется в Деррингхофф, в монастырь, но пока дыхание господина оставляло на зеркальце след, он сидел и молился без конца.

А когда останавливался, то начинал думать, что ему придется о болезни кавалера и о том, что не вылечил его, сказать монастырскому лекарю, наставнику своему. Думал, что тот вслух не упрекнет его, только глядеть будет с укоризной. Как вспоминал об этом он, так снова начинал читать молитвы, уже, наверное, в двухсотый раз за день. А молитва вещь удивительная: когда говоришь ее без конца, то и боль уходит, что телесная, что душевная, и состояние такое настает, что выше всего человеческого становишься, словно взлетаешь надо всем, только как бы во сне.

Так и читал он свои молитвы и говорил про себя, и даже еще не коснулся еды, что принес ему Ёган, настолько увлечен был ими, как вдруг свет чуть померк, но не сильно, словно кто-то у окна стал. Он перестал молиться, прислушался. Да, кто-то шелестел легким чем-то. Шелком.

Монах поднял глаза и обомлел. В трех шагах от него стояла богатая госпожа. Плащ синий, мехом отороченный, на голове замысловатая шапочка. Лицо чистое, ни веснушки, ни прыща. А глаза знакомые. Он едва смог ее узнать.

— Агнес! — воскликнул молодой монах и кинулся к девочке. Схватил ее крепко, обнял так, что у нее шапочка едва не упала.

Агнес поджала губы, стойко терпя объятия Ипполита. Будь кто другой, так шикнула бы, осадила высокомерно. Может, даже и господину сказала бы за такую фамильярность слово, а вот монаха терпела. Он добр был с ней всегда и учил ее грамоте, цифре и языку пращуров. Она того не забывала.

Он наконец выпустил девушку из объятий и хотел было говорить с ней, да тут дверь открылась и в комнату, оглядываясь по-хозяйски, вошел Вацлав. Монах сразу скис. А распорядитель увидал Агнес, смерил ее взглядом с ног до головы и спросил с вызовом:

— Кто такая?

Та лишь глянула на него через плечо и бросила коротко:

— Вон пошел.

Ни злобы в ее словах не было, ни каких других чувств. Тут же она взгляд от него