Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

Она опять запрокидывает голову и пальцами лезет в дырку на горле, изучает ее. Встает:

— Пора мне, пойду. Сейчас к вам она придет, я боюсь ее.

Волков напрягся, собрал в себе все силы только для того, чтобы спросить, кто придет, да все равно не получилось у него. А она удивилась его незнанию, словно услышала вопрос, и произнесла:

— Она за вами придет. Идет уже, слышу ее. И зря вы меня к себе не звали, я-то о вас думала. Прощайте.

И не стало девушки в комнате, будто и не было ее.

Ее не стало, а в комнате кто-то был. И этот кто-то казался тяжел и холоден. Сырой, как земля сыра бывает. Кавалер глазами вращал, пытался по сторонам смотреть, да все не видел никого. А голову ему не повернуть вовсе, так тяжела, словно каменная стала. Сопел он и дышал так, словно бежал долго; силился, но все ровно не мог никого увидеть. И когда выбился из сил, услышал, как тяжко заныла половица под чьей-то тяжелой ногой. Щекой правой он почувствовал холодный туман, и возникла над ним, нависая, белая фигура, и Волков сразу узнал ее. Стояла над ним благочестивая матушка Кримхильда, смотрела изучающе черными без зрачков глазами, растянула губы в улыбке.

А на ней не просто одежды, был на ней белый богатый саван. А еще фата на голове и венок из белых цветов, такой, какой надевают умершим девам непорочным, вот только цветы засохли давно. К чему старухе такой венок?

— Зачем пришла, ведьма? — спросил кавалер с трудом. — Рано еще. Я в девяти осадах выжил. Семь больших битв пережил. Из чумного города ушел. Я с твоей хозяйкой, со смертью, знакомец, она меня нигде покамест не брала.

Матушка Кримхильда стояла и молчала. Нависала над ним, не отводя черных глаз бездонных.

Тут кавалер силы обрел, вздохнул глубоко и сказал ей:

— Зачем же тебе венок девичий? Не носи его, старая тварь, ишь ты, чистою себя мнишь?

Она как будто обиделась, перестала улыбаться, рот свой открыла, а он полон жижи черной — не то крови гнилой, не то грязи, и капли той жижи стали капать на постель кавалеру да на руку ему.

⠀⠀

⠀⠀

Он и рад из-под капель руку убрать, но сил только на разговор хватит, на крик:

— Прочь пошла, прочь, говорю. И венок сними, ведьма.

А она не идет, лицо белое у нее под стать савану, а рот черный. И пальцами двумя, теми, что самые длинные, к нему тянется медленно. Не спешит, куда ей спешить?

— Сгинь ты, — сипит кавалер, дыша тяжко и глаз от пальцев не отводя, — сгинь, утро настанет, так приду к тебе, сожгу вместе с кроватью.

Но не боится она, так и тянется к нему двумя перстами, узловаты они, а на них ногти желтые, плоские и длинные, как у крота. Такими ногтями хорошо могильную землю рыть, легко. А он, где силы-то взял, руку поднял и схватил ее за саван, и говорил яростно, глядя ей в глаза:

— Венок, венок сними, тварь, не смей носить его, проклятущая!

И тут его лба перстами она коснулась. Словно железо в кожу вошло. И ожгло его угольями, глаза заломило, захотел он встать и кричать, меч взять и рубить старую, пока куски от нее падать не начнут, да вдруг в комнате темно сделалось и тихо. Ослабла рука, что саван сжимала, и упала на перину.

Тихо вокруг. Ночь. И кроме него, никого. Ни девушки, ни старухи. Ни шороха, ни света. А вот ломота в членах и жжение в глазах было.

Кавалер приподнялся на локте, и это ему непросто далось, позвал:

— Ёган, монах.

Никто не ответил ему. Да и кто бы ответил, все внизу спали в людской, а он не кричал, а шептал:

— Дьяволы! Монах, Ёган!

И снова никто его не услышал. Тогда надумал он встать, ноги с кровати спустил, сел кое-как, посидел, отдышался и решился.

Собрался с силами и встал. А во рту знакомый вкус железа и, на тебе, потекла кровь из носа. Он рукой ее стал вытирать и не устоял, повалился на кровать и после на пол. И встать уже не смог, так и остался на холодном полу без памяти.

⠀⠀

Монах брат Ипполит, хоть и молод был, уже мнил себя знатоком в болезнях и врачеваниях. Он с детства помогал опытному врачу, тоже монаху, в одном тихом монастыре, и действительно многому научился к своим восемнадцати годам. Он прочел большую кучу медицинских книг, легко мог зашить рану или вправить кость, смешать сонное зелье или от болей и знал, как лечить множество разных болезней. А тут он был бессилен, даже не мог поставить диагноз.

Кавалера нашли утром на полу, залитом кровью. Ёган был перепуган до смерти, аж руки тряслись у бедолаги. Чуть не уронил господина, когда с Сычом, Максимилианом и братом Ипполитом укладывали его в постель. Сыч и сам был обескуражен, а мальчишка Максимилиан таращился на кровь вокруг, и видно было, что тоже расстроен. Потом все суетились бестолково. Грели воду, зачем-то рвали простыню на тряпки, бегали за едой — вдруг господин очнется и решит есть. Монах же принес стул, сел у кровати, смотрел и смотрел на кавалера, пытаясь понять, что за хворь с ним приключилась, отчего он не в себе. Трогал за руку и проверял, есть ли в жилах биение, ощупывал разные органы — читал о том, что печень от отравлений распухает. Но у кавалера печень была нормальная. Постоянно прикасался к голове, думая, что жар подскажет ему диагноз, но жара особо и не ощущалось: холера, тиф, чума отпадали. Ипполит опять склонялся к отравлению. Решили промывать господину чрево от яда. Намешали теплой воды с солью, стали вливать ее в Волкова. Тот хоть и находился без сознания, а воду пить не хотел. Намучились. Монах тогда стал пичкать его всеми, что были у него, лекарствами. А что он еще мог делать, когда на него все остальные смотрели с надеждой? С последней надеждой. Оно и понятно, времена-то непростые, кому охота остаться без господина. Никому. Вот и давай, брат Ипполит, выручай людей.

Он и старался, да знать бы, что делать. А он не знал, вот оттого и руки у него тряслись, и все видели это, и еще больше грустили. Особенно Ёган был расстроен. Глаза на мокром месте, мужик еще