Прощай, Ариана Ваэджа! - Стелла Странник

Она продолжала сидеть розовым изваянием, откинувшись на спину и слегка раскачиваясь, устремив свой взгляд в единственное на стене яркое пятно — картину «Роза на кинжале». Ее она изучила до мельчайших подробностей, до последней трещинки и застывшего сгустка краски, и все равно продолжала смотреть, словно надеясь получить из этого полотна, как из портала в другие миры, заветную весточку.

Тренькнул звонок в прихожей. Девушка вздрогнула: «Кто там еще? Начнут жалеть, уговаривать… Может, Лиза? Вроде бы обещала сегодня заехать…»

— Не ждали? Небось, думали, что приеду не сегодня? — до боли родной и знакомый голос отца разрезал застывшую тишину холла и эхом откатился к двери Вериной комнаты.

— Что ты, дорогой! — Любовь Ильинична, очень ровная, сдержанная женщина, не собиралась скрывать радостное возбуждение. — Я тебя… каждый день ждала…

В тот момент, когда Вера пулей вылетела из своей комнаты, родители стояли, молча обнявшись. И она нырнула под его крупную крепкую ладонь, лежавшую на плече мамы.

— Верочка! Дорогая! — он обнял и ее, успев провести рукой по ее волне волос, слегка сбившихся от бега. — Все в порядке?

Он слегка отпрянул назад, чтобы заглянуть ей в глаза. Как бы ни старалась Вера держаться естественно, но проницательный отцовский взгляд уловил некоторую затуманенность и нездоровый блеск в слегка припухших карих озерах.

— У тебя проблемы?

— Нет, папа, все в порядке… — его дочь оказалась плохой актрисой.

Валерий Петрович, однако, не стал заострять на этом свое внимание:

— Хорошо, передохну с дороги… Поговорим после ужина.

* * *

— Верочка, ну теперь рассказывай: у тебя неприятности на работе? — глава семейства Арзамасцевых, чуть прищурившись, внимательно разглядывал ярко-голубыми глазами ее слегка бледное лицо.

— Скорее… не на работе…

— Поссорилась с Николаем?

— Нет, папа! Нет! Он уезжает в экспедицию…

— Фу ты! Не на войну ж провожаешь! А я было подумал… — Валерий Петрович облегченно выдохнул. — Вспомни, сколько раз уезжал я… и как видишь, благополучно возвращался…

Они сидели в отцовском кабинете на кожаном коричневом диване, обнявшись, как в те времена, когда маленькая Верочка, улучив момент, когда отец оставался один и, как ей казалось, был не очень занят, забегала сюда. Ей казалось, что в этом помещении находится кусочек царства Древней Греции или Древнего Рима, а может быть, и перекресток этих миров, а ее папенька — Главный смотритель, именно смотритель, потому что в его кабинете было все то, за чем нужно присматривать: толстенные книги, многие из которых походили на дряхлых стариков, плакаты со странными картами на непонятных ей языках и даже — макеты необычных строений. На одной из стен висели маски, привезенные из разных стран и подаренные друзьями и коллегами. Эти маски казались ей живыми, но замершими с определенными гримасами по воле именно Смотрителя. Может быть, они выполняли его указ и состояли у него на службе?

— Так что, вы с Николаем решили отложить свадьбу?

— Нет, папа… Я еще не дала согласия! Вот когда вернется… — она чуть не сказала «вернутся», и как хорошо, что вовремя вырулила. — Ты лучше расскажи, что там в Афинах!

— Ну ладно… Если не хочешь говорить… — Валерий Петрович никогда не давил на дочь, предоставляя ей возможность самой принимать решение. — А в Афинах все очень даже прекрасно!

Его добродушное лицо расплылось в улыбке — только он так восторженно умел рассказывать казалось бы о самых повседневных своих делах:

— Помнишь, я переживал из-за того, что в Керамейкосе, наидревнейшем… да-да, если не самом древнем захоронении в Афинах, вроде Некрополя, заморозили раскопки? Их тогда, еще в прошлом веке, начинало Греческое Археологическое Сообщество… Да знаю, что помнишь! Память у тебя отличная. Конечно же, все мы горько переживали по этому поводу… Ведь это место — настоящая кладезь артефактов еще третьего века до нашей эры… и особенно — керамических изделий! Тебе, думаю, не нужно рассказывать о том, что отпрыск Ариадны и Диониса Керамейкос был покровителем… гончарного искусства…

— Папка! Ты хочешь сказать, что… — у Веры округлились глаза.

— Вот именно! Нам удалось этот прожект… сдвинуть с мертвой точки!

— А кому это «нам»? — переспросила Вера, довольная тем, что отец перестал бередить ее раны.

— Немецкому Археологическому Институту Афин…

— Так ты вроде как из Российской империи!

— Ну да! Но, как специалист-антиковед с кучей работ в этом направлении в международных журналах… Короче, Вера, меня утвердили в состав рабочей группы! И мы уже успели кое-что нарыть…

— Нашли клад монет? Или слитки золота? — с ее глаз начала исчезать затуманенность, они распахнулись, раскрывая такую же радость, как в детские годы — от пересказа отцом греческих мифов.

— Конечно… нет! — отец крепко стиснул кисть ее руки, безжизненно лежавшей на коленях. — Но парочку керамических сосудов отобрали у матушки-земли! Хотя… По сути, высоки шансы найти, например, украшения из драгоценных металлов или… камни на оружии… Среди захоронений…

— Подожди! — остановила его Вера. — Ты что, забросил свою основную тему?

— Почему же? Нет! Я и сейчас восхищаюсь оригинальностью взгляда профессора Михаила Семеновича Куторги на развитие афинской демократии при Перикле… И поддерживаю, заметь, двумя руками, его гипотезу о том, что на смену демократии пришел особый политический строй — полития. Сколько бы времени не прошло с тех пор, но этот строй остается… в моем понимании, конечно, самым совершенным в древнем мире…

На лице Валерия Петровича проявилась некоторая задумчивость, он начал погружаться в глубокие воспоминания, но тут же стряхнул их:

— Спросишь, почему так считаю? Именно полития представляла собой равноправную гражданскую общину, где мирно уживались все слои общества… Так что, Вера… Да, еще вот что… Думаешь, не случайно многие черты этого строя — община, вече, церковь… — перешли и в Российскую империю? Можешь не отвечать…

Валерий Петрович замолчал и после небольшой паузы добавил:

— Эх, дочка, я и сейчас активный последователь Куторги! И горжусь тем, что он начинал свои исследования в нашем университете… правда, позже переехал в Москву… Но это уже неважно…

В гостиной простучали часы. Двенадцать! Самое время для таинственных перевоплощений вроде Золушки, чистосердечных признаний и нерушимых клятв! И Вера провела рукой по его слегка колючей темно-русой бороде, волевому профессорскому подбородку:

— Папка! Как же я тебя люблю!

— А пошла не по моим стопам! — с легкой укоризной произнес он.

— Решила… такую фантастически красивую область древней культуры оставить «на десерт», вроде хобби! — нашлась Вера. — А восточные языки, ты же знаешь, это тоже… упоение!