Властелин Атласа - Колин Фалконер

Гарри хотел было ему ответить, но Джордж положил руку ему на плечо и покачал головой.

— Даже не пытайся, — сказал он. — Это другой мир. И нам бы лучше об этом не забывать.

21.

Когда погода стала теплее, они начали есть свою скудную пищу во дворе, и к ним всегда присоединялись воробьи. Они были совершенно бесстрашны, клевали крошки с их тарелок и рукавов и даже усаживались на край стаканов с чаем. В Марокко этих маленьких птичек считали священными и никогда не обижали. У одной из них была искалеченная лапка, и Гарри уделял ей особое внимание, так что через некоторое время он уже мог кормить ее хлебными крошками с руки.

Джорджу казалось, что у его друга особая привязанность к птицам.

У беленой стены, где рабы вывешивали сушиться на солнце ковры, с ветки апельсинового дерева свисала большая серебряная клетка с огромным серым попугаем. Гарри всегда останавливался у нее после завтрака и кормил его тыквенными семечками или кусочками апельсина и банана, которые он спасал от воробьев.

Сначала попугай его стеснялся, но подкуп Гарри возымел свое действие, и вскоре тот стал подходить к краю клетки, едва завидев его. Скоро он настолько приручился, что Гарри попытался научить его говорить.

— Боже, храни королеву, — сказал он птице.

Джордж покачал головой.

— Гарри, ты не сможешь его этому научить.

— Почему нет?

— Слишком много слов.

Гарри снова повернулся к птице.

— Боже, храни королеву. Ну же, скажи.

Попугай жевал тыквенное семечко, придерживая лакомство лапкой у клюва, и с каким-то подозрением смотрел на Гарри.

— К черту Бу Хамру! — сказал ему Гарри.

Джордж, вопреки себе, рассмеялся.

— Как зовут птицу? — спросил он у раба.

Тот посмотрел на Джорджа, как на сумасшедшего.

— Это птица. У нее нет имени.

— Если у нее нет имени, — сказал Гарри, — придется мне его дать. Я назову его Алджернон. — Алджернон было имя их старого командира батальона. Он повернулся к птице и сказал: — Ну же, Алджернон. Скажи это для меня. К черту Бу Хамру!

— Бьюсь об заклад на пять гиней, что у тебя не получится, — сказал Джордж.

— Принимаю. Мы с Алджерноном будем упражняться. Правда, Алджернон? — Он дал птице кусочек банана. — К черту Бу Хамру!

Птица съела фрукт и, закончив, подошла к краю клетки в ожидании добавки. Так продолжалось неделями.

Но она не проронила ни слова.

Две пушки оставили в кладовой одного из фондуков, который весной и летом служил постоялым двором для бесчисленных караванов, останавливавшихся здесь на пути из Марракеша в Тимбукту. Это было красивое и древнее четырехэтажное здание, открытое в центре и окруженное галереями из резного дерева. Сильно пахло специями: корицей, ванилью и гвоздикой. Был и другой, безошибочный, запах — страха и пота: в этой комнате держали рабов, закованных в цепи, по пути на рынок в Фес.

Над дулами обеих пушек висели гирлянды трав, у колес лежали подношения из фруктов и цветов. Две молодые берберки сидели на них верхом, целуя стволы и выкрикивая заклинания, воздев руки к небесам.

Когда они вошли, женщины с криком выбежали. Гарри и Джордж смотрели, как они разбегаются по двору и исчезают.

— Какого черта они делали? — спросил Джордж.

— Они молились о детях, — сказал Здан.

— Пушкам?

— Конечно. Пушки обладают силой бараки, благословения, они могут излечивать болезни, помогают женщинам рожать детей, это все знают.

В тусклом желтом свете лампы две пушки представляли собой унылое зрелище. Деревянные станины «аль-раэд» почти полностью сгнили; удивительно, как им вообще удалось протащить ее так далеко через горы. Казенная часть была разъедена коррозией, а ось погнута.

Гарри провел рукой по стволу «аль-вахш», он был бледно-зеленым от времени, что было ожидаемо. Эта пушка была лишь немногим лучше: больше, крепче. Как они протащили этого монстра через горный массив, сколько рабов погибло, перетаскивая его через высокие перевалы, — он не хотел даже представлять.

— Что думаешь? — спросил его Джордж.

— Видишь это? Положи сюда руку. Видишь это порошкообразное пятно, как оно отслаивается, если поскрести ногтем? Это бронзовая болезнь.

— Это от холода?

— Нет, это от влажности. Это было еще до того, как мы выехали из Марракеша. Бог знает, как долго они стояли без ухода.

— Ты можешь их починить?

— Надеюсь. Не хотелось бы стоять рядом, если мы выстрелим из нее в бою в таком состоянии.

— Султан нас обманул?

— А ты чего ожидал?

— Что мы можем сделать? — спросил Здан.

— Нам нужны хорошие кузнецы. И нам нужно время, потому что придется разбирать эти штуки по винтику.

— Мы достанем вам нужных людей.

— Время, — сказал Джордж. — Вот чего у нас в избытке.

Амастан сидел у окна, скрестив ноги на коврах. В медине внизу мерцали масляные лампы, свет отступал по склонам горы, пока солнце скользило по небу. Он закрыл тяжелое стеклянное окно, защищаясь от холода. Он вытащил из-под одежды кожаный мешочек, достал письмо, развернул пергамент. Он был сложен три или четыре раза.

Он прочел знакомые слова:

«Любовь моя, запретная, потерянная».

Он поморщился, отвел взгляд.

Сколько раз он читал эти слова? Они все еще причиняли боль.

«Так давно нет от тебя писем. Но я не позволю тебе забыть. Я не могу позволить тебе забыть. Твой отказ от меня неважен, я не отрекусь, я не смогу оставить тебя. Ты всегда будешь частью меня, а я всегда буду частью тебя.

Я не позволю тебе забыть.

У меня есть терпение, я буду ждать вечно».

Он запрокинул голову, сорвал с лица шейш, словно борясь за дыхание. Он долго смотрел в потолок, пока тени ползли по коврам, и свет уходил из комнаты.

Он поморщился от скручивающей боли в животе. На этот раз, он чувствовал, будет плохо. Он задался вопросом, не связано ли это с англичанином. Боль утихла, и он посмотрел на свою руку: она сжалась в кулак, скомкав письмо в шарик.

Он развернул его, прочел в последний раз. Затем поднес письмо к свече, крутя его в пальцах, пока смотрел, как оно горит. Когда оно полностью загорелось, он уронил его на камень на подоконнике. Пепел он растер пальцами.

Команда, которую