Волхв - Сергей Геннадьевич Мильшин

Глава 14

К концу дежурства Никита Дубинин уже с трудом находил себе место. Четыре склянки, что он отстоял у ворот, показались ему необыкновенно долгими и тягучими, как сосновая смола в горячий день. Вечером его ждал Ворфоломей, настоятель одного из двух приходов в городе, и Никита пообещал точно быть, но совершенно неожиданно в неурочный час его поставили на ворота. Хотя он только утром сдал пост на башне и по всем раскладам должен был отдыхать до следующего утра. Но десятник, нашедший дружинника в казарме, где Никита подрёмывал после ночного дежурства, принёс неприятную новость.

Утром большой отряд ушёл против каких-то татей, давеча побивших крепко гораков. Неполный десяток, в котором состоял Никита, оставили в городе, поскольку его командир Микола с тремя бойцами также утром внезапно отбыл по какому-то секретному заданию. После их отбытия вдруг объявили тревожное положение, словно ждали нападения от ворога. Ворота закрыли, а посты удвоили. И людей не хватало.

Сменившись, Никита попросил Бота, хорошего товарища, соратника по десятку, прикрыть его – во время тревожного положения покидать пределы казармы запрещалось. Тот пообещал, но честно признался, если что, костьми ложиться не станет. Своя рубашка, она дороже. Ну и того довольно. Быстрым шагом Дубинин направился к храму святой Троицы, в котором заведовал Ворфоломей. Никита до болезненности ощущений не любил опаздывать и потому торопился. Хотя спешить смысла уже и не было: обещал-то зайти после обеда, а ужин миновал.

Перекрестившись на широком деревянном крыльце срубленной из кедра новой церкви, оглядываясь, вошёл в гулкое помещение. Храм построили всего лет двадцать назад на месте разорённого княжеского капища Сварога. Внутри было прохладно. В дальнем углу какая-то набожная молодуха била поклоны перед иконой Божьей Матери, старушка-послушница снимала огарки со стола перед ликом Исуса. Дубинин широким шагом приблизился к маленькой крепкой дверце в дальнем углу церкви. Здесь, в крохотной каморке отец Ворфоломей отдыхал после песнопений и готовился к праздничным выходам. Пригнувшись, дружинник вошёл. Ворфоломей, невысокий и лысоватый с умным пристальным взглядом из-под густых бровей, читал, отстранясь, толстую книгу в кожаном переплёте. Увидев бойца, поднялся навстречу:

– Рад тебя видеть, Никита, что опоздал? – он заботливо заглянул в лицо дружинника.

– На ворота поставили, все в поход ушли, людей не хватает.

– Я так и подумал, что дело неотложное. В противном случае ты бы не задержался, – он тепло улыбнулся. – Присаживайся.

Дубинин опустился на указанный стул, один из двух в комнатке. На второй тихо опустился Ворфоломей, чуть коснувшись дружинника укутанными рясой коленями. Никита скользнул взглядом по отложенной на полочку книге. «Баяновы песни. Сказание о делах древних, о родах славных русичей, что жили на землях предков от сотворения мира в звёздном храме до нынешних дней окаянных». И мысленно усмехнулся: отец по-прежнему никого не боится. А ведь зайди сюда тот же Никифор, с которым у старика в последнее время напрочь испортились отношения, настоятелю несдобровать. В лучшем случае выгонят на улицу, как в прошлом году Сергия, а могут отлучить или даже умучить в подвалах княжеских, как пособника язычников. С них станется. Вздохнув, Ворфоломей прервал короткую паузу:

– Вот зачем я тебя позвал, – он задумчиво пожевал губу. – Дело в том, что наш Никифор, Мара его забери, задумал новую пакость. Не в моих силах его остановить. Могут снова погибнуть невинные люди.

Никита помрачнел:

– О чём говоришь, отец?

– Собираются пристегнуть к лону церкви очередные заблудшие души, – он мелко перекрестился. – Готовятся идти на Коломны. Месяца через два, как урожай соберут, – священник поднял глаза, проверяя, как тот примет новость.

Дубинин невольно ахнул:

– На Коломны? Да они с ума сошли. Это же реки крови, сотни погибших. Они просто так разрушить храм Макоши не позволят.

– Вот и я также думаю. И ещё молюсь за Никифора, чтобы Господь отвёл от него этот преступный замысел.

Никита криво усмехнулся:

– Надеешься, до Господа дойдут твои молитвы?

– Во всяком случае, я очень этого хочу. Никифор здесь чужак, ему русичей не жаль, фанатик. Сотней большей, сотней меньше, у меня такое ощущение, он вообще всех наших ненавидит.

– Но за что?

– Много причин. Может, за то, что веру свою старую забывать не желают, или за то, что наследие предков чтут. Помнят славных предков своих и дела их. От корней своих не отказываются, рабами себя не признают. Сами рабов не держат – дикие же, и другим на своей земле не дают. Вольным духом живут и никакую власть над собой признавать не желают, даже княжескую. Да что князя, бога свово поругать могут, ежли за дело. А самое главное, что ему не нравится: жён своих, вторых и третьих, не выгоняют, хоть и приняли вроде как греческую веру. Вот и ярится. Книги жжёт, пытаясь память отобрать. Народом беспамятным управлять легче. Всего лишь надо внушить русичам, что не было у них за плечами тысячелетий великих деяний и побед, внушить, что славяне – ущербные дикие племена, а народ гораков осчастливил их, принеся светлое знание и истинную веру. Как будто это не наши предки – пеласги и троянцы – обучили их, диких горцев всему, что они сейчас за своё выставляют. Вот таков Никифор. Прикрываясь словом Божиим, творит поганые дела. А Исус ничего такого не говорил. Напротив. Он призывал не носить веру израилеву на север, на земли самаритян – самих ариев, наших предков. – Священник горько задумался. – А князь наш слаб. Своего слова нет у него. Никифор любую гадостную задумку через него протащить сумеет.

– Книги жгли – князь опять промолчал.

Священник тяжело вздохнул, пальцы привычно сотворили крест на образ, висевший за спиной дружинника:

– Всё Никифор, анафема на него. Пытался я его остановить, да разве этот грешник кого послушает. «Дьявольские письмена», – кричит и всё тут. Чуть меня во враги Господа нашего Исуса не записал. Пришлось отступить.

– Что же делать?

– Молиться. Что мы ещё можем? Ну и как бы ненароком, надо сообщить коломенским, что эти вороги против них затевают.

Никита коротко задумался:

– Жаль Смагин пропал, а то бы я через него передал. Хороший мужик, совестливый. Да, низкий тебе поклон от меня, ну и от него тоже, хоть я Клёнке и не сказал, кто его спас. Если бы не ты, засадили бы сапожника в подвалы. А всего-то делов – пару книг из костра вытащил. Не понимаю я их