Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Епископа слушать? — обрадовалась та.

— И епископа тоже, — отвечал он, — завтра поутру выезжаем. А пока мне воды пусть нагреют, мыться буду.

— Велю чан нести и воду таскать, — обещала весело Брунхильда, — сама вас помою.

А девушка радовалась, позвала Марию смотреть, какое платье чистое, а какое стирать надобно, пока сама пела от радости.

В тот же день приехал Сыч, рассказывал долго о том, что творится на чужом берегу:

— Об этом только и говорят все в кабаках, мужики и купчишки вас ругают. По всему Рюмикону гул идет, так вас чихвостят. Купчишки кричат спьяну, что пора, дескать, и поучить вас.

— И что за купцы? Большие?

— Де нет, мелочь, — презрительно морщился Сыч. — Всякие кабацкие, что от меди едва на серебро перешли, но пыжатся, негодуют. Кричат, что деньгу на людей добрых дадут. Говорят, проучат вас.

— Значит, проучить собираются? — мрачно ухмылялся Волков.

— Ага, — кивал Сыч, — говорят, пора, мол, благородную кровь по реке пустить, чтобы плавалось по ней полегче. Но то все по пьяной лавочке шумят.

— А людей добрых собирают? — спросил кавалер, хотя знал, что это маловероятно, раз его на суд к графу зовут.

— Так некому там собираться. Король месяц как кинул клич, так с кантона почти тысячу человек собралось да на юг подалось с нашим императором воевать, — рассказывал Фриц Ламме. — Все лишние добрые люди ушли. Один одноглазый говорил, что король в кантоне две тысячи людей собрал, да думаю, врет.

— А ополчение с городов? Может, они собираются? Может, гильдии кого нанимают?

— Нет, об том и речи не было, а коли будут людишки с железом на том берегу собираться, так свинопас нам сразу весточку привезет. Он мальчишка смышленый. Я ж ему еще денег дал.

— Ну, а в городах друзей не заводишь?

— Сговорился с парочкой, выпивал с ними, да людишки больно ненадежные, игроки кабацкие, жулики. Продадут за кружку пива.

— Хорошо, ты молодец, Фриц Ламме.

— Спасибо, экселенц, — улыбался Сыч. И тут же корчил жалостливое лицо: — Экселенц…

— Знаю. — Волков достал три талера, дорого, конечно, все это давалось ему. — На, держи.

— Всего три? — Лицо Сыча не делалось счастливым.

— Ступай, и тому рад будь, нет у меня сейчас лишнего серебра.

Он еще домыться не успел. Сидел на лавке, Брунхильда ему голову полотенцем вытирала, когда пришел Рене и сказал:

— Вора вашего привели.

— Якова? — не поверил кавалер, освобождаясь от рук и полотенца Брунхильды и беря рубаху с лавки.

— Его, — подтвердил Рене.

— Кто же его поймал?

— Во Фринланде его поймали, сюда привели. Сержант на дворе стоит, ждет вашего дозволения войти.

— Зовите.

Сержант из Фринланда был высок и статен, как и положено настоящему сержанту. На цепи за собой он ввел в дом мальчишку Якова. Руки и шею его сковывали колодки. Может, колодки были тяжелы, может, просто стыдно ему было, но головы вор не поднимал.

— Господин Эшбахт, — важно начал сержант, — согласно договору, что есть межу землей Ребенрее и Фринландом, о возврате беглых крепостных и по решению судьи Кальнса, что судит милостью архиепископа Ланна и Фринланда, возвращаю вам вашего крепостного, что взят был у нас в городе Эвельратте без бумаг и имущества.

— Спасибо тебе, сержант, что поймали вора, — сказал кавалер, и в голосе его не было ничего хорошего для Якова. — А конь при нем нашелся?

— Мне о том не ведомо, — отвечал сержант, — пьян он был, валялся в кабаке два дня, пока кабатчик стражу не позвал. Сказал, что деньги за пиво не платит. Стража учинила розыск, он и сознался, что беглый от вас. По суду велено вернуть вам его.

— Где мой конь? — спросил Волков без всяких эмоций.

Юноша буркнул что-то, не поднимая глаз от пола. Никто не понял, что он ответил.

Тогда Сыч подошел и дал ему в ребра:

— Говори, паскуда, громко, когда господин спрашивает.

— Украли, — срываясь на рыдания, уже громко отвечал Яков. — В постоялом дворе.

— А деньги мои где?

— Нету, — Яков стал рыдать, — все украли.

— Врет, — вдруг сказал сержант. — Не крали у него деньги, проиграл он их. Трактирщик говорил, что он два дня в кости пьяный играл.

— Двадцать талеров тебе всего на два дня хватило? — возмутился Сыч. — Ах, ты, вошь поганая, мне за пять талеров приходится иной раз жизнью рисковать, а ты… Вошь поганая… — Он опять ударил кулаком в ребра мальчишки.

Тот стал рыдать, а сержант стал снимать с него колодки и говорить:

— Я тогда пойду, надо до ночи хоть реку переплыть.

Волков встал, достал из кошеля ему серебра на пол талера, вложил в руку:

— Спасибо, сержант.

— Вам спасибо, господин, — отвечал тот кланяясь. И, кивая на юношу, спросил: — А с этим что сделаете?

— То, что положено делать с ворами. Он увел у меня племенного коня в сто талеров стоимостью. Он вытащил серебра монет двадцать и все это растратил. А мне такие деньги давались нелегко, почти всю жизнь меня за них резали, рубили и кололи. И мне скопить удалось сто монет… А он такие деньжищи… за четыре дня промотал все, вор. Как господин твой и судья осуждаю тебя на смерть, так как вор ты. Ты будешь повешен.

Мальчишка по его голосу вдруг понял, что пощады ему не будет, и завыл тоскливо.

— Справедливо, — сказал Рене.

— Правильно, экселенц, — согласился Сыч, хватая мальчишку за шиворот. — На заре его и повешу.

— Нет, — спокойно возразил кавалер. — Завтра утром мы уезжаем, ты со мной едешь, ты мне понадобишься. Сейчас с делом покончи.

— Сейчас так сейчас. — Фриц Ламме потащил Якова на улицу.

— Раз так, и я задержусь, — сказал сержант, — погляжу, как вора вешают.

— Максимилиан!

— Да, кавалер.

— Соберите народ, а Сычу скажите, чтобы вора сначала к попу отвел исповедоваться.

— Господин, — заговорила тут Брунхильда, беря его за руку.

— Ну, — Волков уже по глазам ее знал, о чем она сейчас говорить будет.

Глаза девушки были мокры от слез:

— Он совсем молод, не знал, что творит. Может…

— Простить его? — закончил Волков.

— Нет, не простить, а кару другую выбрать, такую, что жизнь не отнимает. Может его клеймить или в работы тяжкие отдать?

И тут Рене, который еще не вышел на улицу и слышал их разговор, сказал:

— Прекраснейшая из добрейших, госпожа Брунхильда, дозвольте отвечу вам я вместо господина кавалера: люди, — что мужики, что солдаты, знать должны твердо, что за такой проступок, как воровство, кара будет жестокой. Иначе не быть дисциплине, не быть закону. И уж поверьте, в солдатском обществе вор еще порадуется такой мягкой участи, как повешенье. И господин кавалер наш не