Анж Питу - Александр Дюма

Благодаря им народ получает передышку. Трупы и раненых уносят, и во дворе остаются лишь лужи крови, обагряющие его серые камни.

Защитники крепости больше не стреляют. Бийо выходит на площадь, чтобы уговорить осаждающих также прекратить стрельбу. В воротах он встречает Гоншона. Тот, безоружный, невозмутимо идет вперед, словно движимый некоей потусторонней силой; кажется, ему не страшны ни пули, ни ядра.

– Ну, – спрашивает он у Бийо, – что там с депутацией?

– Она вошла в крепость, прекратите огонь.

– Это бесполезно, – говорит Гоншон так уверенно, как будто Господь дозволил ему заглянуть в будущее. – Комендант не согласится.

– Не важно, мы должны уважать военные законы, раз мы стали солдатами.

– Ладно, – кивает Гоншон.

Подозвав двух парижан, которые, судя по всему, помогали ему управлять всей этой человеческой массой, Гоншон приказал:

– Ступайте, Эли и Юллен, и чтобы я не слышал ни единого выстрела.

По слову своего командира адъютанты нырнули в толпу, и вскоре гром выстрелов начал стихать, а затем и вовсе умолк.

На площади наступила тишина. Народ воспользовался минутами покоя, чтобы позаботиться о раненых, число которых достигло тридцати пяти или даже сорока.

В тишине раздался бой часов: било два. Наступление началось в полдень. Значит, сражение шло уже два часа.

Бийо вернулся на свой пост; Гоншон последовал за ним.

Он тревожно поглядывал на ворота, не скрывая своего нетерпения.

– Что с вами? – спросил его Бийо.

– Со мною то, что если через два часа мы не возьмем Бастилию, все пропало.

– Отчего же?

– Оттого, что двор узнает, чем мы тут заняты, и пришлет сюда швейцарцев Безанваля и драгунов Ламбеска, так что мы окажемся между двух огней.

Бийо не мог не признать, что Гоншон совершенно прав. Наконец в воротах показались депутаты. По их унылому виду было ясно, что они ничего не добились.

– Ну, что я говорил! – воскликнул Гоншон, сияя от радости. – Предсказанное свершится: эта проклятая крепость обречена.

Даже не расспросив ни о чем парламентариев, он выбежал из первого двора с криком:

– К оружию! К оружию, дети мои! Комендант не желает сдаваться!

В самом деле, не успел комендант прочесть письмо Флесселя, как лицо его просветлело, и он воскликнул:

– Поздно, господа парижане, вы желали сражения, и вы его получили.

Парламентарии настаивали, перечисляли все беды, к которым может привести упорство де Лоне. Но он не пожелал слушать никаких доводов и в заключение сказал парламентариям то же самое, что два часа назад услышал от него Бийо: «Уходите или я прикажу расстрелять вас».

И депутация удалилась.

На сей раз де Лоне перешел в наступление первым. Казалось, он захмелел от нетерпения. Депутаты еще не покинули двор крепости, как волынка маршала Саксонского принялась выводить свою мелодию. Три человека упали: один был убит, двое – ранены.

Из этих двоих один был французский гвардеец, а другой – парламентарий.

При виде этого человека, утопающего в крови, хотя возложенная на него миссия делала его личность неприкосновенной, толпу вновь охватила ярость.

Адъютанты Гоншона, как прежде, заняли места подле него; за время передышки оба успели сходить домой переодеться: ведь один жил рядом с Арсеналом, а другой – на улице Шаронн.

Юллен, в прошлом женевский часовщик, ставший затем егерем маркиза де Конфлана, возвратился из дому в ливрее, похожей на мундир венгерского офицера.

Эли, бывший офицер полка ее величества, надел свой старый мундир, дабы парижане не думали, что армия на их стороне, и чувствовали себя более уверенно.

Обе стороны вновь открыли огонь и вели его с еще большим ожесточением, чем прежде.

В это время плац-майор Бастилии, господин де Лосм, подошел к коменданту.

Этот отважный и честный солдат остался гражданином; ему больно было видеть то, что происходит, и больно думать о том, что может произойти.

– Сударь, – сказал он коменданту, – известно ли вам, что у нас нет провианта?

– Мне это известно, – отрезал де Лоне.

– Вдобавок у нас нет приказа – это вам также известно?

– Прошу прощения, господин де Лосм, у меня есть приказ держать ворота Бастилии закрытыми, на этот предмет мне и доверили ее ключи – Сударь, ключи служат не только для того, чтобы закрывать двери, но и для того, чтобы их открывать. Вы пожертвуете всем гарнизоном, но не спасете крепости. Вы подарите мятежникам две победы в один день. Взгляните на этих людей: мы убиваем их, а они вновь вырастают среди камней. Утром их было пять сотен, три часа назад их было десять тысяч, теперь их шестьдесят тысяч, завтра их будет сто тысяч. Когда наши пушки замолчат, а рано или поздно им придется замолчать, у этих людей достанет сил разрушить Бастилию голыми руками.

– Вы говорите, как человек штатский, господин де Лосм.

– Я говорю, как француз, сударь. Я думаю, что, поскольку его величество не давал нам приказа.., а господин купеческий старшина сделал нам вполне приемлемое предложение, вы могли бы принять это предложение, разместить в крепости сто человек из городской милиции и тем предотвратить несчастья, которых я опасаюсь.

– По вашему мнению, господин де Лосм, нам следует повиноваться парижским городским властям?

– Да, если мы не имеем прямых указаний его величества.

– Ну что ж, – сказал де Лоне, отводя де Лосма в угол двора, – в таком случае прочтите вот это, господин де Лосм.

И он подал плац-майору маленький листок бумаги.

Плац-майор прочел:

«Держитесь: я морочу парижанам голову кокардами и посулами. К вечеру господин де Безанваль пришлет вам подкрепление.

Де Флесселъ».

– Как попала к вам эта записка, сударь? – спросил плац-майор.

– Она была в конверте, который принесли мне господа парламентарии. Они полагали, что вручают мне приглашение сдать Бастилию, а вручили приказ защищать ее.

Плац-майор потупился.

– Отправляйтесь на свой пост, сударь, – приказал де Лоне, – и не покидайте его до тех пор, пока я вас не позову.

Господин де Лосм исполнил приказание.

Де Лоне холодно сложил записку, убрал ее в карман и возвратился к канонирам, которым велел целить точно и стрелять метко.

Канониры, как и г-н Лосм, повиновались.

Но судьба крепости была предрешена. Ни одному смертному не под силу обмануть судьбу.

На каждый пушечный залп народ отвечал: «Нам нужна Бастилия!»

Голоса требовали Бастилию, а руки действовали.