Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

И тут брат Семион оказался сведущ. Он говорил с архитектором так, словно за свою жизнь заказал как минимум пару церквей. И к немалому удивлению, монах попросил помимо самой кирхи выстроить еще и приходской домик для проживания священника. И домик, что он заказывал, был в два этажа да с конюшней, хлевом и всем остальным, что нужно в деревне. Вплоть до двора с воротами и с личным колодцем. А еще скромный монах попросил архитектора, чтобы домик строился вперед, раньше кирхи, чтобы святой отец мог «жить сам и не мешаться при дворе господина Эшбахта».

Выделенных епископом денег на все это могло и не хватить.

— Почему же ты хочешь дом строить вперед церкви? — уже на улице спрашивал у монаха Волков.

— Если я дострою церковь и не дострою дом, то епископ вряд ли еще выделит нам денег, а если мы достроим дом и чуточку не достроим кирху, то мы вновь попросим у епископа, он, добрая душа, может, и еще даст.

Волков считал себя человеком неглупым, но понимал, что тягаться с этим пройдохой не смог бы. Он смотрел на монаха исподлобья и только качал головой, потом сел на коня, так и не сказав ни слова. Нужно было спешить в Эшбахт. Дел у них было по горло.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 13

⠀⠀

— А это кто? — спросил Волков у Ёгана, кивнув на женщину.

— Так приехали два дня назад. Эта госпожа и ее детей трое, говорит, что сестра ваша, говорит, что вы ее пригласили.

Волков сначала растерялся и не знал, что делать, постоял в растерянности, но глаз от приезжей не отводил. И не понимал, что с ним происходит. Женщину эту он видел впервые: простая, заезженная тяжелой жизнью. Первый раз он ее видел, а сердце сжалось так, что дыхание перехватило. Неужели это его сестра? Нет, не помнил он ее совсем. С другой стороны, он и мать свою уже не мог вспомнить. Иногда, ложась ночью в постель, пытался, но лицо матери так и не явилось ему. Отца еще припоминал, тот был большой, сильный, бородатый, дом отлично помнил. А мать не мог. И сестер толком не мог вспомнить. Когда он покинул дом, они были совсем еще маленькими девочками, носившими белые платья. Неужели это одна из них? Нет, не узнавал он в ней ничего. В этой усталой и худощавой женщине ну никак он не мог признать ребенка в белом платьице. А женщина так и стояла все с той же улыбкой вымученной, руки на животе сложив, ладони от волнения сжав.

Наконец, кавалер сделал к ней несколько шагов и спросил:

— Добрый день, как вас зовут?

— Тереза Видль, господин, — отвечала женщина срывающимся голосом.

— Урожденная…?

— Фолькоф, господин.

— Фолькоф? — как бы уточнял Волков.

— Да, но матушка все время говорила нам, что наш батюшка был шкипер, родом из восточных земель, настоящая фамилия Волков, — торопясь, рассказывала женщина.

— А меня вы помните? — медленно, словно боялся спугнуть ее, спрашивал кавалер.

— Нет, не очень… — Женщина стала мять руки от неловкости. — Но матушка говорила, что вы ушли на заработки, и когда вернетесь, то у нас будет вдоволь хлеба и не дадите нас никому в обиду.

— У вас была нелегкая жизнь?

— Нелегкая, господин, — говорила она, — особенно после того, как забрали дом. Так пришлось нам с матушкой жить на кухне трактира несколько лет. Ели мы то, что оставалось от посетителей, мыли трактир каждый день.

— Дом? А помните, где был ваш… наш дом? — спросил Волков.

Он до сих пор прекрасно помнил свой дом.

— Да, господин, дом был между церковью Воскрешения Господня и мостом Медников.

Да, там их дом и стоял. Волков вдруг почувствовал неудержимое желание обнять эту женщину! О́бнял и почувствовал, как худа спина его сестры, как костлявы плечи и ключицы. Как тонки ее руки. Видно, давно она не ела досыта.

Наконец, он оторвался от нее и заметил, что слезы текут по ее лицу. Он сам вытер ей их своей рукой.

— Пойдемте, сестра, — сказал кавалер, — я хочу поглядеть на своих племянников. Они в доме?

— Да, господин! — Тереза подняла с земли ведро.

Волков остановился, забрал у нее ведро:

— Отныне вы не будете носить ведра.

Он взял ее за руку и повел в дом, а ведро понес сам.

Хилли и Вилли тащили за ним мешки с серебром, а за ними уже шли и брат Семион, и Сыч, и Максимилиан, и Ёган.

Дома за столом сидели три ребенка: мальчик лет тринадцати и две девочки одиннадцати и семи лет на вид. Брунхильда по-домашнему, в одной нижней рубахе, вертелась у зеркала, а служанка Мария у очага.

— Дети, встаньте! — поспешно велела Тереза. — Это ваш дядя, господин Фолькоф.

— Ах, наконец-то! — воскликнула красавица с негодованием, увидев кавалера. — Отчего вы не сказали мне, что едете в город?

— Я ездил по делам, — строго ответил Волков, усаживаясь в свое кресло, что стояло во главе стола. Он отвязал меч, положил его на стол и наделся, что разговор на этом закончен.

— Мне тоже нужно было по делам! — Нет, Брунхильде еще было что сказать. — Вы не знаете того, но граф будет тут в субботу. А у меня нет нового платья! Мне нужно пройтись по лавкам!

— Да? — Тут Волков удивился. — Граф будет к нам в гости?

— Он сказал, что у него к вам важное дело.

— Ладно, ладно. — Волков сделал знак рукой, мол, помолчи. — Потом поговорим.

Теперь он сделал другой знак рукой, подзывая к себе детей.

— Идите к господину, — подталкивала детей его сестра.

Те робели и кланялись, но Тереза не успокаивалась, первым вытолкнула к нему мальчика.

— Как тебя звать? — спросил его Волков.

— Бруно, господин, — негромко ответил мальчик.

— Фамилию скажи.

— Дейснер, господин.

— Что умеешь?

— Ничего особенного, господин, — робея, произнес мальчик.

— Он был разносчиком в трактире, — пояснила Тереза.

— Грамотен? — Волков был заметно разочарован. Разносчик — худшая из всех профессий, дело сугубо холопское.

— Нет, господин, — отвечал юноша.

Волков протянул руку, и тот сразу ее поцеловал с поклоном.

Затем к кавалеру подошла девочка,