Рассвет - Генри Райдер Хаггард

Гостю отвели самую большую комнату на втором этаже — в ней когда-то умерла мать Анжелы. С того печального дня комнатой ни разу не пользовались, и в небольшой нише между шкафом и стеной до сих пор стояли сложенные старые козлы для гроба, задрапированные истлевшей черной тканью — Анжела впопыхах не заметила их, пока готовила комнату.

Эта просторная, но несколько мрачноватая комната была увешана портретами Каресфутов прошлых веков, многие из которых имели заметное сходство с Филипом, однако Артур тщетно искал в их лицах хоть малейшее сходство с Анжелой. То, что девушка побывала здесь, он сразу понял по двум большим вазам с цветами, стоявшим на старинном туалетном столике из темного дуба.

Как раз в тот момент, когда Джейкс закончил разбирать чемодан гостя, за что взялся со стонами и кряхтением, и уже собирался поскорее удалиться, опасаясь, что его попросят сделать что-нибудь еще, Артур заметил козлы.

— Что это такое? — весело спросил он.

— Козлы для гроба! — последовал резкий ответ.

— Козлы для… гроба?! — воскликнул несколько ошарашенный юноша, ибо любому неприятно, когда так внезапно и бесцеремонно упоминают мелкие детали, связанные с последним концом. — Какого черта они здесь делают?

— Их принесли, чтоб поставить на них гроб последней, кто спал в этой постели — вот и стоят с тех пор.

— А вам не кажется, — мягко заметил Артур, — что вам лучше их убрать?

— Никак невозможно, сэр! Положено им тут стоять — вот и пусть стоят, для следующего, кто тут помрет. Может, даже и для вас! — И садовник-мизантроп исчез с сардонической ухмылкой.

Джейкс не мог смириться с унижением: его заставили разбирать чужие вещи и позволили какому-то бульдогу запросто обнюхать его ноги.

Артура неприятные намеки Джейкса расстроили, и он отправился вниз, решив каким-то образом уладить вопрос с похоронными принадлежностями. Внизу он нашел Анжелу, которая ждала его в холле и уже успела окончательно подружиться с Алеком.

— Не зайдете ли вы на минутку к моему отцу, прежде чем мы уйдем? — спросила она.

Артур согласился, и она повела его в кабинет, где всегда сидел Филип — в ту самую комнату, где умер его отец. Хозяин дома, как обычно, расположился за письменным столом, разбираясь со счетами с фермы. Поднявшись, он вежливо поздоровался с Артуром, не обратив, однако, никакого внимания на дочь, хотя и не виделся с ней со вчерашнего дня.

— Итак, Хейгем, вы решили бросить вызов этим диким варварам, не так ли? Я очень рад вас видеть, но должен предупредить, что, кроме трубки и стакана грога вечером, у меня для вас не так уж много развлечений. Мы довольно любопытная семья. Не знаю, говорила ли вам Анжела, но, во-первых, мы не жалуем совместные трапезы, так что вам придется выбирать между столовой и детской — ибо моя дочь еще не вышла из детской. — Тут Филип усмехнулся. — В общем, пожалуй, вам лучше отправиться в детскую; во всяком случае, там вам будет гораздо интереснее, чем в обществе такого угрюмого старика, как я. И, кроме того, я очень нерегулярен в своих привычках. Анжела, ты опять смотришь на меня; я был бы очень признателен, если бы ты отвернулась. Я только надеюсь, Хейгем, что эта старая Пиготт не станет морочить вам мозги; у нее ужасный язык. Ну что ж, не буду вас больше задерживать, сегодня прекрасный день для этого времени года. Постарайтесь как-нибудь развлечься, и я надеюсь, что Анжела будет заниматься вами не так, как мной — на меня она обычно смотрит так, будто хочет исследовать мои мозги и позвоночник. Что ж — до свидания.

— Что он имел в виду? — спросил Артур, как только они оказались за дверью. — Вы действительно так пристально на него смотрите? А почему?

— Это несправедливо! — отвечала бедная Анжела, которая, казалось, вот-вот расплачется. — Жаль, что я не могу вам объяснить; я знаю только, что отец не выносит, когда я смотрю на него — он всегда жалуется на это. Вот почему мы и не едим вместе, по крайней мере, я так думаю. Он ненавидит даже мое присутствие рядом с ним. Я не знаю почему; это делает меня очень несчастной. Я лично не замечаю в своих глазах ничего, что отличалось бы от чьих-либо еще глаз, а вы? — и она обратила свои серые очи, полные слез унижения, прямо на Артура.

Артур очень внимательно вглядывался в их глубину, да так пристально, что вскоре девушка снова отвернулась, покраснев.

— Ну, довольно! — сказала она. — Я уверена, что вы достаточно долго смотрели. Отличаются?

— Очень! — с энтузиазмом ответил эксперт по глазам.

— Чем же?

— Ну, они такие… большие!

— И это все?

— И еще они глубокие!

— Глубокие — это еще ничего. Я хочу знать, производят ли они на вас какое-нибудь неприятное впечатление… Я имею в виду, отличаются ли они от глаз других людей?

— Ну, если вы спрашиваете именно меня, то я боюсь, что ваши глаза производят на меня странное впечатление, но не могу сказать, что неприятное. Но вы и не смотрели на меня достаточно долго, чтобы у меня сложилось действительно здравое мнение. Давайте попробуем еще раз?

— Нет, не буду: мне кажется, что вы смеетесь надо мной. По-моему, это очень нехорошо! — И она молча зашагала дальше.

— Не сердитесь на меня, а то я буду ужасно несчастен. Я вовсе не смеялся над вами; просто, если бы вы знали, какие у вас чудесные глаза, вы бы не задавали о них таких нелепых вопросов. Ваш отец, должно быть, странный человек, раз ему в голову приходят такие мысли. Я вот был бы счастлив, если бы вы смотрели на меня весь день. Но расскажите мне еще что-нибудь о вашем отце: он меня очень интересует.

Анжела почувствовала, как предательский румянец вновь расцвел у нее на щеках, когда Артур похвалил ее глаза, и с досады закусила губы; ей казалось, что она внезапно заразилась эпидемией румянца.

— Я не могу много рассказать вам о своем отце, потому что знаю очень мало; его жизнь для меня в значительной степени закрытая книга. Но говорят, что когда-то он был совсем другим человеком, я имею в виду, совсем молодым. Его отец — мой дед, вы видели его портрет на лестнице — умер внезапно, а через день или два умерла и моя мать; я тогда только родилась. Все эти события совершенно сломили его, и он стал таким, как сейчас. Вот уже двадцать лет он живет так, как теперь, целыми днями корпя над счетными книгами и очень редко видя кого-либо, потому что все свои дела он ведет письменно, или почти все, и у него нет друзей. Была, впрочем, какая-то история о его помолвке с дамой, которая жила в Рютеме, уже после того, как он женился на моей матери — вы, вероятно слышали об этом, но я сама знаю о тех событиях совсем мало. Однако, мистер Хейгем, — тут она понизила голос, — я непременно должна предупредить вас: у моего отца иногда бывают странные фантазии. Он ужасно суеверен и думает, что общается с существами из другого мира. Я считаю, что все это чепуха, а вам сообщаю об этом, чтобы вы не удивлялись ничему, что он говорит или делает. Он несчастный человек, мистер Хейгем.

— Видимо, да. Я не могу представить себе счастливого человека, который при этом еще и суеверен; это самое ужасное рабство в мире… А где же сегодня ваши вороны?