Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Часть 4 - Александр Дюма

Король подошел к двери, убедился, что никто не подслушивает, и быстро вернулся к своему собеседнику.

– Теперь мы одни, господин де Маникан, прошу вас объясниться.

– С полной откровенностью, государь, – отвечал молодой человек.

– Прежде всего, – начал король, – да будет вам известно, что ни к чему я не отношусь с таким уважением, как к чести дам.

– Поэтому-то, государь, я и щадил вашу деликатность.

– Да, теперь я понимаю вас. Итак, вы говорите, что дело касалось одной из фрейлин моей невестки и что лицо, о котором идет речь, противник де Гиша, – словом, человек, которого вы не хотите называть…

– Но которого назовет вам, государь, господин де Сент-Эньян…

– Да, так вы говорите, что этот человек оскорбил одну из фрейлин принцессы?

– Да, мадемуазель де Лавальер, государь.

– А! – произнес король тоном человека, ожидавшего, что он услышит это имя, хотя удар поразил его в самое сердце. – Значит, подверглась оскорблению мадемуазель де Лавальер?

– Я не говорю, что она подверглась оскорблению, государь.

– Но в таком случае…

– Я говорю, что о ней отзывались в не совсем почтительных выражениях.

– В не совсем почтительных выражениях! И вы отказываетесь назвать мне имя этого наглеца?..

– Государь, я считал, что этот вопрос уже решен и ваше величество не станет больше заставлять меня играть роль доносчика.

– Это верно, вы правы, – согласился король, сдерживая волнение. – К тому же мне все равно скоро станет известно имя человека, которого я должен буду наказать.

Маникан увидел, что дело принимает новый оборот. Что же касается короля, то он заметил, что увлекся и зашел слишком далеко. Он овладел собой и продолжал:

– Я накажу его не потому, что речь идет о мадемуазель де Лавальер, хотя я питаю к ней особенное уважение, но потому, что предметом ссоры была женщина. А я требую, чтобы при моем дворе женщин уважали и чтобы не ссорились из-за них.

Маникан поклонился.

– Теперь, господин де Маникан, – продолжал король, – что говорили о мадемуазель де Лавальер?

– Разве ваше величество не догадываетесь?

– Я?

– Ваше величество хорошо знает, какие шутки позволяют себе молодые люди.

– Вероятно, говорили, что она кого-нибудь любит? – решился спросить король.

– Весьма вероятно.

– Но мадемуазель де Лавальер имеет право любить кого ей вздумается, – сказал король.

– Именно это и утверждал де Гиш.

– И из-за этого он дрался?

– Да, государь, только из-за этого.

Король покраснел.

– И больше вам ничего не известно?

– Относительно чего, государь?

– Относительно того любопытного предмета, о котором вы сейчас рассказываете.

– Что же королю угодно знать?

– Например, имя человека, которого любит Лавальер и, по мнению противника де Гиша, не вправе любить?

– Государь, я ничего не знаю, ничего не слышал, ничего не выведывал; но я считаю де Гиша человеком благородным, и если он временно занял место покровителя де Лавальер, то лишь потому, что этот покровитель – лицо слишком высокопоставленное для того, чтобы самому вступиться за нее.

Эти слова были более чем прозрачны; король покраснел, но на этот раз от удовольствия. Он ласково похлопал Маникана по плечу.

– Я вижу, что вы не только умный молодой человек, но и прекрасный дворянин, а ваш друг де Гиш – рыцарь совсем в моем вкусе; вы ему передадите это, не правда ли?

– Итак, ваше величество прощаете меня?

– Совершенно.

– И я свободен?

Король улыбнулся и протянул Маникану руку. Маникан схватил ее и поцеловал.

– Кроме того, – прибавил король, – вы чудесный рассказчик.

– Я, государь?

– Вы превосходно рассказали мне о несчастном случае с де Гишем. Я так ясно вижу кабана, выскакивающего из леса, вижу падающую лошадь, вижу, как зверь, бросив коня, кидается на всадника. Вы не рассказываете, сударь, – вы рисуете картину!

– Государь, я думаю, что вашему величеству угодно посмеяться надо мной, – печально улыбнулся Маникан.

– Напротив, – отвечал серьезно Людовик XIV, – я не только не смеюсь, господин де Маникан, но выражаю желание, чтобы вы рассказали об этом случае в большом обществе.

– О случае на охоте?

– Да, в том виде, как вы передали его мне, не изменяя ни слова, понимаете?