Сегун - Джеймс Клавелл

— У вас здесь много новообращенных?

Но Родригес, казалось, не слышал, ушел в свое полубессознательное состояние.

— Они все звери, эти японцы. Я не рассказывал тебе об отце Алвито? Он переводчик — Тсукку-сан, называют они его, мистер переводчик. Он был переводчиком у Тайко, англичанин, теперь он официальный переводчик Совета регентов. Он говорит по-японски лучше большинства японцев и знает о них намного больше любого живущего здесь человека. Он сказал мне, что в Мияко, это столица, англичанин, есть холм земли высотой пятьдесят футов. Тайко собирал носы и уши всех корейцев, убитых на войне, и закапывал там — это корейская часть материка, западнее Кюсю. Это правда, англичанин! Клянусь Святой Девой, не было таких убийц, как он, — а они все такие же. — Глаза Родригеса были закрыты, а лоб пылал.

— У вас тут много обращенных? — осторожно спросил его Блэксорн снова, отчаянно пытаясь узнать, сколько здесь врагов.

К его удивлению, Родригес сказал:

— Сотни тысяч, и с каждым годом становится все больше. Со времен смерти Тайко мы имеем больше, чем когда-либо, и те, кто были тайными христианами, теперь открыто ходят в церковь. Большая часть острова Кюсю сейчас католическая. Большинство дайме на Кюсю новообращенные. Нагасаки — католический город, иезуиты владеют им, ездят туда и ведут всю торговлю. Вся торговля идет через Нагасаки. Мы имеем там собор, дюжину церквей и еще дюжины распространяются на Кюсю, но здесь, на главном острове, Хондо, их еще немного и…

Боль снова не дала ему говорить. Через мгновение он продолжал:

— На одном Кюсю три или четыре миллиона человек — скоро они все будут католиками. На островах есть еще двадцать с лишним миллионов японцев, и скоро…

— Это невозможно! — Блэксорн тут же обругал себя: почему бы не узнать побольше?

— Зачем бы мне врать? Десять лет назад была перепись. Отец Алвито сказал, что Тайко приказал провести ее, а он должен знать, он был там. Зачем бы ему врать? — Глаза Родригеса были налиты яростью. — Это больше, чем население всей Португалии, Испании, Франции, Испанских Нидерландов и Англии, взятых вместе, и ты можешь добавить сюда всю святую Римскую империю, чтобы сравняться с этим!

«Боже мой, — подумал Блэксорн, — вся Англия не больше трех миллионов. И это с Уэллсом. Если здесь так много японцев, как мы можем иметь дело с ними? Если здесь двадцать миллионов, это означает, что они легко могут собрать армию большей численности, чем все наше население, если только захотят. И если они все такие одержимые, как те, кого я видел — а почему бы им не быть такими, — клянусь ранами Христа, они будут непобедимы. А если они уже частично католики и если иезуиты здесь набрали силу, их число будет увеличиваться, а нет фанатиков больше, чем новообращенные фанатики, так какой шанс здесь у нас и голландцев проникнуть в Азию? Вовсе никакого».

— Если ты считаешь, что это много, то подожди, пока не попадешь в Китай. Там все желтые, все с черными волосами и глазами. О, англичанин, я скажу тебе, ты еще много чего узнаешь. Я был в прошлом году в Кантоне, на распродаже шелка. Кантон — город-крепость в южном Китае, на Жемчужной реке, к северу от нашего города, названного по имени Бога, в Макао. Там в стенах этого города миллион питающихся собаками язычников. В Китае больше людей, чем во всем остальном мире. Должно быть больше. Подумай об этом! — Волна боли прошла по Родригесу, и его здоровая рука легла на желудок. — У меня не было кровотечения? Ниоткуда?

— Нет. Я проверил. Только нога и плечо. У тебя нет внутренних повреждений, Родригес, по крайней мере я не думаю, что есть.

— А насколько плохо с ногой?

— Она промыта и очищена морем. В тот момент перелом был чист и кожа была чистая.

— Ты промыл ее бренди и обжег?

— Нет, они мне не дали — они меня прогнали. Но их доктор, видимо, знает, что делает. Твои люди сразу же придут на борт?

— Да. Как только мы причалим. Наверняка.

— Хорошо. Ты еще расскажешь? О Китае и Кантоне?

— Я, наверное, сказал слишком много. Будет достаточно времени поговорить о них.

Блэксорн видел, как здоровая рука Родригеса играла с запечатанным конвертом, и он опять подумал, что бы это могло значить.

— С твоей ногой все будет нормально. Ты увидишь это на этой неделе.

— Да, англичанин.

— Я не думаю, что будет нагноение — гноя нет, — ты соображаешь нормально, так что с головой тоже все в порядке. Ты поправишься, Родригес.

— Я тем не менее обязан тебе жизнью. — Дрожь прошла по телу португальца. — Когда я тонул, все, о чем я мог думать, это крабы, ползающие в моих глазницах. Я мог чувствовать, как они копошатся во мне, англичанин. Третий раз я попал за борт, и с каждым разом это все хуже и хуже.

— Я падал в море четыре раза. Три раза меня топили испанцы.

Дверь каюты открылась, и капитан, кланяясь, позвал Блэксорна наверх.

— Хай! — Блэксорн встал. — Ты ничем мне не обязан, Родригес, — сказал он мягко. — Ты дал мне жизнь и помог мне, когда я был в отчаянии, и я благодарю тебя за это. Мы расквитались.

— Может быть, но послушай, англичанин, вот тебе немного правды в оплату: никогда не забывай, что японцы имеют шесть лиц и три сердца. Говорят, что они считают, что человек имеет фальшивое сердце во рту, чтобы видел весь мир, другое в груди, чтобы показывать его своим особо близким друзьям и своей семье, и настоящее сердце — истинное, секретное, которое никому никогда не известно, за исключением его самого, спрятанное только Бог знает где. Они вероломны, если не говорить об их вере, норовисты без надежды на исправление.

— Почему Торанага хочет видеть меня?

— Я не знаю. Клянусь Святой Девой! Я не знаю. Возвращайся проведать меня, если сможешь.

— Да. Желаю удачи, испанец!

— Ты кашалот! Ну даже так, все равно, иди с Богом.

Блэксорн улыбнулся в ответ, обескураженный, и вышел на палубу. Голова закружилась, когда он увидел Осаку, ее просторы, толпы людей и огромный замок, который царил над городом.

Над громадой замка парила главная башня — поражающее своей красотой центральное здание семи или восьми этажей в высоту, определяемых по конькам с изогнутыми крышами на каждом этаже, с позолоченной черепицей и голубыми стенами.

«Вот где живет Торанага», — подумал он, и ледяная колючка вонзилась в его кишки.

В закрытом паланкине его привезли в большой дом. Там он принял ванну и поел неизменного рыбного супа, сырой и паровой рыбы, немного маринованных овощей и выпил горячего травяного настоя. Вместо пшеничной каши в этом доме ему дали чашку рису. Он видел рис однажды в Неаполе. Он был белый, недробленый, но ему показался безвкусным, его желудок жаждал мяса и хлеба, окорока, пирогов, цыплят, пива и яиц.

На следующий день за ним пришла служанка. Белье, которое дал ему Родригес, было выстирано. Она следила, как он одевается, и помогла ему надеть новые таби — носки-ботинки. Снаружи стояла новая пара тхонгов. Его ботинок не было. Она покачала головой и показала на тхонги, потом на паланкин с зашторенными окнами. Группа самураев сопровождала их. Старший сделал ему знак поторопиться и тоже вошел в паланкин.