Крестник Арамиса - Поль Махалин

Представьте себе комнату: паркет покрыт пушистым и мягким ковром из Смирны, стены словно растворяются под обоями, являющими одну из тех прелестных и модных в то время идиллий Сегре^[31], большие окна смотрят в цветущий парк. Огромное венецианское зеркало в черной черепаховой оправе с позолоченной чеканкой из ажурной меди располагается над украшенным орнаментом и инкрустацией столиком, где выстроился целый полк кувшинчиков, серебряных вазочек, блюдец, коробочек, флаконов из серебра, фарфора и хрусталя, которые обычно составляют арсенал женщины и являются как бы частью ее самой.

Добавим, что мебель, кокетливая и претенциозная, была завешана салфетками всех сортов, заставлена безделушками и дешевыми украшениями, необходимыми и в меру и даже в излишке, которые, как сказал поэт того времени, образуют «рыцарские доспехи, в которые облекается красота, чтобы дать бой нашим сердцам».

Эта комната служила гардеробной, так сказать, «рабочей» комнатой жены дофина, пожелавшей, чтобы здесь в ее присутствии наряжали невесту Вивиану де Шато-Лансон. В связи с трауром платье было выбрано, впрочем, довольно простое, несмотря на отчаянные протесты принцессы.

— Но, мадам, подумайте, ведь я вдова, — твердила будущая баронесса де Жюссак в ответ на уговоры своей слишком легкомысленной госпожи.

— Пусть, но ты была супругой так недолго, так недолго… Совсем ничего!.. К тому же, если верить твоим признаниям…

— Мадам!..

— Для тебя никаких «мадам», моя дорогая!.. Вырядиться в ливрею с плерезами на пороге своего счастья… Нелепо, не правда ли, дамы?

Все подтвердили:

— Да, действительно.

А мадам де Лавриер, «первая дама» герцогини, добавила убежденно:

— Что меня поражает, так это то, насколько просто отказываются от свободы, хотя Небо показало себя достаточно милосердным и согласилось ее вернуть. Знаете, что я вам скажу? Мне вдова, вновь спешащая замуж, всегда казалась женщиной, только что выпавшей из кареты и снова в нее садящейся.

— И все-таки, — возразила мадемуазель де Гурвиль, — надо же снова отправляться в путь.

— Согласна, но к чему спешить? Лучше это сделать как можно позднее.

— Кто спорит, — возразила герцогиня Бургундская, — что замужество — тяжелые цепи. — И добавила с улыбкой: — Такие тяжелые, что их делят иногда на троих, чтобы легче было нести.

Миниатюрная мадам де Фьенн, прозванная «дворцовой чумой», из-за того, что не боялась вышучивать даже короля, принцев и их фаворитов, наклонилась к уху не менее язвительной мадемуазель де Шавиньи:

— Ну-ну. На троих! А может, на четверых… Или на пятерых… Сосчитаем: Молеврие, Нанжи, Фронсак… Не говоря о случайных!

— Этот Фронсак очень дерзкий, — прошептала де Шавиньи, которая кое-что знала.

— Да, — вздохнула ее собеседница. — Он был отставлен ее светлостью и не дошел до цели. — И добавила еще тише: — Что вы хотите? Любовь господина дофина очень похожа на любовь его царственного деда: и тот и другой со странностями.

Вивиана не слушала, да и не слышала всего того, что говорилось вокруг. Она была погружена в мысли о своем счастье. Исполнялась мечта молодой женщины. Чистая, светлая радость отделяла ее от всего мира и трепетала в каждом движении и в ее улыбке.

И вдруг послышался звук, как будто кто-то скребся в дверь.

— Посмотрите, Франсинетта, кто там, — сказала герцогиня Бургундская одной из своих горничных, прикалывавших вуаль новобрачной.

Мадемуазель Франсинетта вернулась через минуту:

— Мадам, пришел человек от господина де Жюссака.

— О, пригласите, пригласите, — вскричала Вивиана. И тотчас же, спохватилась и посмотрела на принцессу: — Если, конечно, ваше высочество позволит…

— Наше высочество здесь не повелевает сегодня, — весело сказала ее госпожа. — Не ты ли сейчас наша королева, самая красивая и счастливая в этом доме?

Камеристка ввела маленького человечка, черного и сморщенного, как чернослив, чьи поклоны напоминали кувырки.

— Вы служите господину де Жюссаку? — спросила его Вивиана.

— Да, мадам, — ответил гомункулус, пытаясь придать пристойное выражение своей злой и хитрой физиономии.

— Давно ли?

— С тех пор как вернулся из Испании, где служил господину де Вандому. — И, подавая ей шкатулку, произнес: — Мадам, господин барон поручил мне передать вам эту вещь и предупредить, что подарок всего на несколько минут предшествует ему самому.

Затем, не мешкая ни секунды, ретировался к двери и ловко улизнул с теми же причудливыми поклонами.