Наследник из Калькутты - Роберт Штильмарк

Каюту, которую прежде занимали вдвоем Джозеф Лорн и Джеффри Мак-Райль, Брентлей предоставил мистеру Альфреду Мюррею.

Вечером 1 января Ричард Томпсон снова явился навестить нового пассажира и застал его в глубоком сне. Адвокат тихонько уселся в плетеное кресло и стал рассматривать лицо спящего...

Еще в полночь, едва узнав о похищении ребенка, бультонский стряпчий понял, что островитяне повели военные действия против Грелли по отчаянно смелому плану. Адвокат теперь не сомневался, что Мюррей был одним из исполнителей этого плана и должен был усыпить бдительность Грелли мнимой капитуляцией.

...Спящий не шевелился. Широкая грудь вздымалась спокойно и ровно. Лицо, освещенное висячей лампой, было мужественным, но выражало крайнюю усталость. Она сквозила в чертах вокруг горько сжатого рта, в тенях и морщинках у глаз. Это не было утомление физическими невзгодами и трудом, это была глубокая усталость души, страдавшей под непосильным бременем ненависти, тяжких обязательств, мучительных раздумий и неразрешимых противоречий. Тоска по душевному покою — вот что было написано на лице спящего.

Дверь скрипнула. Эмили тихо переступила порог. Ураган и ливень уже ослабевали, но море еще волновалось, судно вздрагивало и раскачивалось. Ступая с осторожностью по узкому коврику, Эмили при наклоне судна пошатнулась и ухватилась за руку Ричарда. Волосы девушки коснулись лица адвоката, и вид серебристой прядки над виском поразил его еще больше, чем Паттерсона.

— Боже мой, что они сделали с вами! Проклятие злодею! Но теперь, мисс Эмили, когда вы соединились с любимым человеком, вас ждет мирное счастье. Грелли обещает развод. Как только ваш друг восстановит свои права, вы...

Девушка засмеялась невесело. Она осторожно защитила от света глаза спящего и заговорила тихо, чтобы не потревожить его:

— Мирное счастье, говорите вы, мистер Томпсон! Вы напрасно утешаете меня. Я ведь хорошо понимаю, что это невозможно. Грелли прав: английское общество никогда не простило бы мне моего мнимого брака. Даже если Фреду удастся выйти победителем из борьбы с Грелли, моя и его судьба останется очень печальной. Общество отвернется от человека, который отважится назвать своей женой пособницу разоблаченного бандита. Ведь люди не знают... Я устала за все эти годы. Конечно, я хочу хоть немного простого счастья, но Фреду никогда не придется упрекнуть меня в том, что ради моего счастья он отказался от родины... Нет, о браке с Фредом я должна забыть, — договорила она шепотом и смахнула слезинку.

Спящий по-прежнему не шевелился.

— Сэр Фредрик Райленд! — сказал адвокат погромче, обращаясь к лежащему.

Эмили вздрогнула и резко обернулась к дверям.

— Господи, я подумала, что вошел тот! О Фред, — произнесла она в слезах, — мне страшен даже звук твоего настоящего имени, как страшны и ненавистны стены твоего фамильного дома!

Глухо зарыдав, она упала на колени перед постелью спящего и спрятала голову у него на груди.

Не меняя положения и не открывая глаз, как слепой, сэр Фредрик прижал голову девушки к губам и с нежностью поцеловал седую прядку над ее виском. Он слышал весь разговор Ричарда со своей невестой, но, слушая, оставался лежать с закрытыми глазами, чтобы не нарушить состояния глубокой внутренней сосредоточенности. В эти минуты он обдумывал новое важное решение своей судьбы. Решение это было нелегким, но подсказывалось оно всем опытом жизни, нравственными убеждениями и самой совестью.

В дверь постучали. Все трое встрепенулись, Ричард вскочил с места. Взволнованный Паттерсон приоткрыл дверь в каюту:

— Леди Эмили, мистера... Мюррея и вас, Ричард, пастор просит немедленно подняться в капитанскую каюту.

Он готовится соборовать раненого. Больной очень плох. У него заражение крови...

В капитанской каюте, где лежал больной, пламя нескольких свечей озаряло морские карты, барометры, часы и оружие на стенах. Китаец-повар Брентлея набивал кусочками льда холщовую сумку, снятую с головы больного. Леди Стенфорд, неубранная и непричесанная, гладила мокрые волосы Грелли. Лицо ее выражало испуг и горе.

Один рукав батистовой сорочки больного был отрезан; обнаженная левая рука с великолепной мускулатурой, перехваченная тугой повязкой, багровая, свисала, как подрубленный сук. Опухоль уже дошла до кисти. У кровати стоял таз, наполовину наполненный кровью, которую доктор Грейсвелл только что выпустил из вены больной руки.

В помещении еще пахло горелым мясом и дымом углей. Днем Грелли сам потребовал, чтобы врач прижег ему рану раскаленным железом. Операцию эту больной вынес молча, но после прижигания ослабел. Пульс его сделался аритмичным, испарина выступила на теле.

В головах у больного стоял священник с молитвенником в руках. Мортон, притихший и словно пришибленный, притулился у стенки. Ни Иензена, ни Каррачиолы уже не было около раненого. Он отпустил их, услышав врачебный приговор себе.

Вошедшие молча столпились у дверей. Больной повернул к ним осунувшееся лицо с запавшими глазами и заострившимся горбатым носом. Паттерсон вопросительно взглянул на врача. Тот с сомнением покачал головой.

— Не переглядывайтесь с доктором, Паттерсон, — заговорил раненый. — Я и сам знаю, что шансов мало. Моя смерть развязывает весь узел. Вам, Ричард, вместе с Мортоном придется засвидетельствовать мое завещание, я уже подписал его. Могилу для меня выройте на вершине Скалистого пика. Судьба хочет, чтобы я поменялся местами с вашим будущим мужем, Эмили. Теперь, пастор Редлинг, исповедуйте меня. Присутствие этих людей не помешает вам, а мне оно не даст солгать перед концом. Помните, господа: тайна исповеди священна! Не тревожьте после моей смерти тех людей, кого мне придется назвать. Поклянитесь на этом распятии похоронить в собственных сердцах все, что вы сейчас услышите!