Командиры кораблей - Сергей Адамович Колбасьев

— Вы коммунист?

— Да, — ответил Леш.

— Правильно, — сказал Бахметьев и отпустил его руку. Посмотрел ему вслед и вдогонку крикнул: — Пойдете вторым. Из-под прикрытия моего трала не выходить!

Теперь можно было начинать. Он прошел к рубке, взобрался на возвышение у главного компаса и локтем оперся о крышу.

— На «Орлике», отдать наши концы!

Концы были отданы, прозвенел машинный телеграф, и «Сторожевой», задрожав, стал отходить задним ходом.

— Сигнальщик!.. Дивизиону ставить тралы!

— Есть! — отозвался сигнальщик, и сразу же на мачту пополз соответствующий сигнал.

— Комиссар, действуй! — И комиссар Лукьянов один за другим выбросил за борт тральные буйки.

Леш был коммунистом. Вот в чем было дело. 

8

Снег уже начинал таять. Он был рыхлым и грязно-бурым, испещренный черными пятнами луж. Идти было трудно, а главное, дьявольски надоедливо.

Позади — Кронштадт: высокие трубы пароходного завода, серый дым и сплошной лес мачт в военной гавани, а впереди — смутный, темный ораниенбаумский берег, и, сколько ни идешь, ничего не меняется: Кронштадт не уходит назад, а Ораниенбаум не становится ближе.

В теории от острова до берега около восьми километров, но на практике эти километры много длиннее, чем нужно. Идешь, идешь без конца, остановишься и видишь, что не сдвинулся с места. Противно до последней степени.

Лучше всего не смотреть ни вперед, ни назад, а только себе под ноги. Лучше всего идти опустив голову. Тогда все-таки кажется, что ты двигаешься. Бахметьев очень устал. Может быть, от однообразия широкой ледяной равнины, может быть, от тяжелого мешка за плечами, а может, просто от того, что был голоден. На обед дали какую-то соленую бурду с селедочными хвостами, а хлеба он почти не ел. Хлеб нужно было отвезти сыну.

Иные люди женятся для того, чтобы иметь дом, заботу, дружбу, иные из-за того самого чувства, которое называют любовью и о котором написано столько скучных книг. А он женился неизвестно зачем, и у него ничего не вышло.

Вот так взял и женился, а потом ушел в море, и жена без него умерла от родов. Теперь он помнило ней только то, что звали ее Надей, что была она совсем еще девочкой и очень любила смеяться. Кажется, чаще, чем следовало.

А сына своего он за все время видел не больше десяти-двенадцати раз, в большинстве случаев, когда он спал. Сын рос тихим, слабым мальчиком, с непомерно большими глазами и тоненькими ножками. О нем нужно было заботиться, и по мере своих сил он это делал, но даже разговаривать с ним не умел.

И тут же рядом, с поджатыми губами, и лицом великомученицы, сидела сестра Варвара. Она ради этого ребенка отказалась от какого-то своего личного счастья и непременно хотела, чтобы все это видели.

Нет. Лучше уж было думать о службе. Вот он все-таки развязался со своей «Дикой дивизией», и это было превосходно.

Прославленный пятый дивизион перестал существовать. Часть катеров передали другим соединениям, часть просто выкинули на свалку.

Комиссара Лукьянова перевели куда-то на берег, а его назначили помощником командира на эскадренный миноносец «Пластун» — совсем такой же, как старик «Джигит», на котором он когда-то благополучно плавал  и не менее благополучно тонул в Рижском заливе.

В точности такое же расположение кают, и такое же самое зеркало в кают-компанию, и даже абажур над столом из того же оранжевого шелка. Хорошо это было и, конечно, несравненно уютнее холодных клетушек на «Сторожевом» или пустых проплеванных помещений базы «Океан».

А все-таки жалко было расставаться с комиссаром Лукьяновым. Он оказался очень надежным и хорошим человеком. И Михаил Леш — тоже. Как иной раз можно здорово ошибаться при первом знакомстве!

Теперь Леш ушел учиться в Морское училище. Он сам заставил его туда идти, потому что из Леша должен был выйти отличный командир. Прощаясь, сказал:

— Флот маленький, мы еще встретимся.

И Леш с уходящего катера махал ему рукой.

Во всяком случае, если им и суждено было встретиться, то не скоро — примерно года через четыре. А вот Дубова он уже никогда не увидит. Дубов, не приходя в сознание, умер на следующее утро после взрыва.

— Нам таких не надо — так говорил Лукьянов и был прав. 

Но какие же люди были нужны и зачем? Что нужно было делать этим людям?

Говорят: восстанавливать флот. Восстанавливать? И Бахметьев, усмехнувшись, покачал головой.

Пустые, мертвые корабли забили все гавани Кронштадта, и такие же мертвые корабли стояли у набережных Невы. Огромные линкоры и броненосные крейсера, бесчисленные миноносцы. Ободранные, в грязных потеках корпуса, горы снега и мусора на верхних палубах, а внутри полный разгром, засыпанные навозом трубопроводы, копоть и чугунная печурка в командирской каюте, единственной, где еще живут люди — сторожа никому не нужного имущества.

А на стенках порта чудовищное нагромождение старых ломаных шлюпок, неизвестно чьих якорей и гребных винтов, толстенных мачт — вероятно, еще с полупарусных крейсеров, целые штабели старинных пушек, кучи шлака, шлюпбалки, спутанные бухты проволочного троса и еще десятки, сотни, тысячи тонн всевозможного ржавого, рваного железа.

И посреди гавани торчащие под углом изо льда трубы и мачты утопленного англичанами учебного судна «Память Азова», а там, на Неве у Николаевского моста, — необъятное брюхо самостоятельно перевернувшегося у стенки «Народовольца».

Все это вместе так и называлось «кладбищем», потому что другого имени придумать было невозможно. Правда, кроме кладбища существовал еще и «действующий отряд»: два линейных корабля, сколько-то миноносцев, подводных лодок, тральщиков— и прочей мелочи, но и внем радости пока что было не очень много.

Его корабли стояли частично зашитые деревом, с перекинутыми с борта на борт трубами парового отопления и с лужами талого снега на палубах, крепко вмерзшие в лед, безнадежно застывшие в неподвижной скуке.

На них люди варили суп из мороженного картофеля и стояли какие-то вахты: в тяжелых овчинных тулупах без дела топтались на мостике или у трапа. Иногда, в силу установившейся привычки, занимались приборкой или различными судовыми работами, возможно чаще уходили на берег и больше всего разговаривали о демобилизации. С весны отряд должен был начать плавать, но как — неизвестно. Кажется, ни одного вполне исправного корабля