Нефритовая лиса - Крис Велрайт

Что это был за «храм»?

Она хотела что-то сказать, но служанка, шедшая позади, подтолкнула её в спину, шепнув:

— Не останавливайся.

Внезапно шум стих, и всё пространство замерло. Даже свет, казалось, стал мягче. Наступила мгновенная, почти театральная тишина.

Затем раздался протяжный, будто натянутый до хруста, звук струн. А следом — женский голос.

Он пел. Нет — он звал, тянулся, обвивал душу.

"По реке, где луна — моя чаша,

Ты ушёл, не оставив следа.

Мой шёлк зацепился за ветви,

Моя тень уплыла без тебя.

На ветру серебрится дорога,

А под ней — только зреющий лед.

Мне не холодно — просто тревожно,

Ведь никто за мной не придёт."

Ицин остановилась вновь, теперь уже не в силах двигаться.

И это храм? — в очередной раз подумала Ицин, сжимая ладони в кулаки.

Она приблизилась к одной из служанок и тихо спросила:

— Где мы находимся?

Та обернулась, на её губах блуждала тонкая, издевательская усмешка.

— Неужели ты так и не поняла? — произнесла она, не удосужившись даже понизить голос.

— Бедняжку никто не предупредил, — хмыкнула другая, плетущаяся сзади. — Вот она удивится.

Служанки шли медленно, будто нарочно затягивая путь. В каждой их реплике звучала странная, затаённая злоба, как будто они давно ждали возможности вылить её хоть на кого-то.

— Ну надо же, какая нежная, — фыркнула та, что шла позади, и бросила в спину Ицин: — Ты правда думала, что тебя приведут в храм? В белые стены, с лотосами и благовониями?

— Ещё и с наставницей-старушкой, — подхватила другая, ведущая, — которая держит тебя за ручку и поёт мантры под колокольчик? Ха! Лучше бы она поменьше читала книжек.

— Гляди, как глаза пучит. Как будто в первый раз из дома вышла, — с усмешкой сказала первая, — Боги, да ты ж совсем не соображаешь, куда тебя притащили. Жаль, конечно… или не жаль. Скоро поймёшь.

Они хихикали, как будто происходящее было частью какого-то странного ритуала, веселой шутки, которую никто не собирался ей объяснять. Даже не пытались скрыть свою презрительную ухмылку.

— Ицин, да? — вдруг с язвительной нотой протянула одна. — Какое красивое имя. Думаешь, оно тебе поможет? Забудь. Имён тут не спрашивают. И не помнят.

— А про «дочь семьи Дзяо» лучше вообще не заикаться, — добавила другая. — Знаешь, сколько таких «дочерей» тут уже побывало?

Их голоса звучали всё громче, как будто они получали удовольствие от собственной жестокости. Словно та злоба, которую они годами копили — к своим госпожам, к судьбе, к самой жизни — сейчас нашла выход в этих словах, направленных к Ицин.

В Ицин кипела ярость. Она никогда не позволяла себе говорить с прислугой на повышенных тонах, считая это недостойным, но сейчас… Сейчас что-то в ней лопнуло.

Когда они подошли к очередной двери и вошли в тёмную, пахнущую маслом и благовониями комнату, Ицин выпрямилась, как стрела, и холодно посмотрела на обеих.

— Я не знаю, где я нахожусь, — отчётливо произнесла она, — но я не позволю каким-то низкородным так со мной обращаться. Пусть в вашей провинции другие законы, но я уверена: даже здесь нельзя безнаказанно плевать на старший род и господский дом. Стоит мне только сказать хозяйке этого дома о вашем поведении — и вы обе окажетесь на улице.

Она ждала страха в их глазах, смущения, может, хотя бы капли уважения. Но в ответ одна из служанок расхохоталась.

— Сказать хозяйке? — переспросила она, утирая глаза. — Ты думаешь, ты здесь гостья?

Вторая служанка тоже фыркнула, скрестив руки на груди.

— Сладкая ты моя, да если хозяйка узнает, что ты ещё рот открываешь, она тебе его сама и зашьёт.

— Ты теперь не госпожа, Ицин, — сказала первая, подходя ближе. — Ты — товар. И если хочешь, чтобы к тебе относились хоть с каплей уважения, лучше держи голову опущенной и язык за зубами.

Ицин была поражена таким отношением. Всё внутри неё сжалось от страха, от бессилия — но она не позволила себе подать виду. Спина её оставалась прямой, подбородок — гордо поднят, а взгляд — холоден.

Она медленно огляделась. Комната была более просторной, чем первая, в которую ее завели. В ней имелась кровать, низкий столик, два узких окна с поношенными занавесями. Окна были открыты, сквозняк гонял пыль по полу, тормоша края ковра — выцветшего, истёртого до блеклой серости. Мебель, хоть и резная, казалась такой, будто её выбросили из богатого дома за неприличную ветхость.

— Чжа, — лениво бросила одна из девушек, не глядя на Ицин. — Поди, проверь, притащили ли багаж этой… госпожи.

Слово «госпожа» она произнесла с такой издевкой, что оно прозвучало почти как проклятье.

— И скажи хозяйке, — добавила она. — Она хотела проверить, не обманули ли её. А ты, — служанка повернулась к Ицин, сузив глаза, — скидывай свои тряпки.

Ицин изогнула бровь и удивлённо посмотрела на неё.

— Что?

— Ты глухая? — злобно усмехнулась девушка. — Раздевайся, говорю.

— Ни за что, — голос Ицин прозвучал твёрдо. Она скрестила руки на груди. — Ты совсем потеряла стыд. Как ты смеешь так со мной говорить и приказывать подобное? Кто ты вообще такая? Я не стану переодеваться, пока не увижу, во что ты собираешься меня одеть. И пока не услышу объяснений.

— О-о-о, — протянула служанка, усмехаясь. — Жаль этого не слышит Чжа. Госпожа хочет, чтоб ей предложили «наряд». Как благородной невесте на первом сивдании!

Ицин почувствовала, как по телу побежал холодок. В глазах служанки не было ни уважения, ни страха. Только грубость и презрение.

— Я сказала: снимай с себя барахло. Сейчас же. — Девушка сделала шаг вперёд, в упор глядя на Ицин, и голос её стал почти шипящим. — Ты не поняла, куда попала?

На долю секунды их взгляды встретились. Глаза служанки были тёмные, как пруд в ночи — мутные, затаённые, с налётом злобы, накопленной, кажется, всей жизнью. Такие глаза не прощают капризов.

Но Ицин не отступила.

Она стояла, как статуя, с высоко поднятой головой. Даже если её бросят в яму, она не даст им унизить её без боя.

— Я и шага не сделаю, — повторила Ицин упрямо, голос её был напряжён, но ровен. — Пока не придёт твоя хозяйка.

— Дура! — зашипела служанка, и вдруг лицо её изменилось: оно