Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

у нее и платьев-то хороших идти в свет не было. Имелось одно, так его уже весь город видел, да и подол на нем обтрепался. И еще при новом росте, который ей теперь нравился, платье то коротко оказалось. И главное — денег, денег у нее было мало, совсем мало. А кобылица Брунхильда в замке живет, графиня! И платьев у нее уйма, и всего у нее уйма. Агнес тут стало себя жалко, захотелось плакать. Так захотелось, что едва сдержала слезы. И она поняла, кто за все ее беды ответит.

— Ута, корова дебелая, сюда ступай.

— Да, госпожа. — В дверях появилась служанка, она уже по тону хозяйки знала, что надобно ждать беды.

— Я тебе велела у платья золотистого подол обметать — ты сделала или я, как холопка, буду и дальше с нитками на подоле ходить? — спокойно и медленно спросила Агнес.

От этого спокойствия похолодела спина у служанки, она знала, чем обернется это спокойствие.

— Так вы то платье не снимаете, госпожа, — лепетала Ута, — я так думала, как постираем его, так я подол и обметаю.

— Думала ты? — спросила Агнес с улыбкой и встала из кресла. — Подойди-ка ко мне.

— Госпожа, — захныкала Ута.

— Сюда, я сказала! — взвизгнула Агнес.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 9

⠀⠀

се возвращается на круги своя. Ночью вода в лужах замерзла, глина тоже. А к утру, хоть и солнце взошло, все равно не потеплело.

Лужи — лед. На глине сверху ледяная корка. Слава Богу, что перед походом на горцев Максимилиан расстарался — привез кузнеца, и всех коней перековали на зимние подковы. С летними сейчас было бы плохо.

Пальцы мерзнут в перчатках. Волков берет поводья в левую руку, правую прячет под шубу, чтобы отогреть. Хорошо, что Бригитт дала ему каль — легкую шапочку с тесемками под берет, он еще брать не хотел стариковскую одежду, а теперь благодарен рыжей красавице. Ветер с проклятых гор заливает все холодом, а берет у кавалера не для тепла, для красоты. Каль только и выручает.

С юга дул и дул ветер. Южный ветер теплый? Нет, никогда ветер с гор не бывает теплым. Хоть кругом заросли кустарника, вроде ветру и разгуляться негде, а все равно все вымораживает вокруг. Не прошло и часа, они еще до лачуги монаха не доехали, а в ноге начались прострелы. Боль в старой ране может утихнуть, но никогда уже не пройдет окончательно. Вот она и вернулась. Волков трет ногу выше колена, на мгновение боль отступает. Но только на мгновение, потом опять вернется и будет изводить до конца поездки.

Он едет дальше. За ним брат Ипполит на низеньком мерине, с ним же и Максимилиан, и молодой Гренер, и красавец фон Клаузевиц, и Увалень. Хотел еще взять Сыча, у того глаз на людей есть, он их видит, но Фриц Ламме до сих пор не отошел от тюрьмы, не отъелся. Худой, беззубый, взгляд какой-то загнанный. Пусть пока дома посидит.

Дверь у лачуги открыта, ее перекосило, даже ветром не шатает.

Максимилиан, не слезая с коня, заглядывает внутрь.

— А клетки-то нет уже.

Клетка у монаха была из железа. Железо — вещь недешевая. Клетка еще и с замком была. Конечно, утащили ее. Те же люди Рене и Бертье унесли: до поля, на котором они растили рожь, отсюда всего час ходьбы.

— Бог с ней, с клеткой, поедем дальше, нам еще три часа до замка барона скакать, — сказал Волков.

Никто ему не возражал.

⠀⠀

Зря он скакал по холоду, зря ногу морозил. В замок их не пустили, даже ворота не распахнули. Заставили на ветру ждать, ни вина, ни хлеба не предложили с дороги. То было невежливо, но Волков стерпел, понимая, что барону сейчас не до визитов.

Стражник вышел из ворот, забрал мешок с доспехами барона и сказал:

— Господин сейчас к вам спустится.

— Господин? — не понял Волков. — Барон к нам спустится?

— Нет, не барон, к нам пожаловал господин Верлингер, дядя барона из Вильбурга. Он велел передать, что к вам выйдет, как только поговорит с доктором.

Сказав это, солдат взвалил мешок на плечо и скрылся в воротах замка, а кавалер и его люди остались у ворот, на ветру. Опять пришлось ждать у закрытых дверей.

Долго стояли, в замке словно ждали, что незваные гости замерзнут, что им надоест и они уберутся прочь. Но Волков ехал сюда четыре часа и уезжать, ничего не выяснив, не собирался. Он спешился и ходил не спеша, кутался в шубу, поднимая воротник, и «расхаживал» ногу, надеясь, что та перестанет ныть.

Наконец, тяжелая створка ворот, скрипнув, отворилась, и к ним вышел немолодой господин, был он бледен и кутался в одежды от ветра.

— Господин Фолькоф?

— Господин Верлингер?

Они раскланялись, и пожилой господин заговорил:

— Фамилия Баль признательна вам за вашу заботу, кавалер. И наша фамилия горда тем, что представитель ее имел честь плечом к плечу с вами и другими добрыми господами нашей земли участвовать в столь знаменитом деле, что было у холмов.

— И я рад, что в трудную минуту член вашей славной фамилии пришел мне на помощь, — поклонился Волков. — Как самочувствие барона?

— Он тяжек, — сухо ответил дядя барона.

— А смогу ли я с ним поговорить? Прискорбный случай, что приключился с кавалером Рёдлем, был на моей земле. И на мне, как на господине той земли, лежит ответственность за случившееся.

Господин Верлингер скривился и мотнул головой, демонстрируя отказ.

— Сие невозможно. Барон чаще бывает в беспамятстве, чем в чувствах.

— У него жар? Наконечник болта удалили? — проявлял заинтересованность кавалер.

— Да, наконечник болта удален, — явно нехотя говорил господин Верлингер. — И у него жар, рана воспалена.

— Со мною отличный врач, — продолжал Волков, — он может осмотреть рану.

— Я благодарен вам, кавалер, но у нас тоже врач не из последних, — заносчиво отвечал дядя барона.

Дальше предлагать что-либо или просить о встрече было бы невежливым, но вот задать пару вопросов Волков еще мог.

— Господин Верлингер, а как же барон вернулся сам в замок со столь тяжкой раной? Они с кавалером Рёдлем уехали вдвоем, кавалера Рёдля мы нашли без головы, голову так и вовсе не сыскали, хоть искали два дня. Доспехи барона нашли. А сам он как-то добрался до замка.

— Приехал, — сухо отвечал Верлингер, — сам приехал. Вы тут человек новый, видно, того не знаете, что барон был известен всем как самый крепкий человек графства.

— А про кавалера Рёдля