Жребий викинга - Богдан Сушинский

Пиршество на двоих в «Старом легионере» затянулось настолько, что Гаральд уже потерял всякую надежду на аудиенцию. Но как раз в ту минуту, когда он сказал Визарию: «Нет больше смысла ждать, уходим!» — появился худощавый грек в зеленом колпачке, в каких обычно щеголяли придворные евнухи, и, обращаясь к норманну, на неплохом русском произнес:

— Настало и ваше время, варяг. Идите за мной. — Визарий решил, что его это приглашение тоже касается, но как только он поднялся вслед за принцем, жесткая сильная рука грека прижала его к стулу. — Ты, понтиец, и дальше можешь наслаждаться пиршеством.

— Однако норманну понадобится переводчик.

— Он не первый викинг, с которым императрица соизволила встретиться. К тому же он владеет латынью. Поэтому сиди, понтиец, и помалкивай. Помни, что в таверне сидеть всегда приятнее, нежели на колу.

— Поверю вам на слово, почтеннейший.

— Понтиец… — покачал головой евнух, как бы говоря: «Ну что с тебя, понтийца, возьмешь?!» Судя по тому, с какой снисходительной иронией евнух произносил это свое «понтиец», греков из северного побережья Понта Эвксинского он явно не жаловал. И уж во всяком случае эллинами их не считал. — Сейчас появится рабыня, которая скрасит твое унылое одиночество. Говорят, что она этому обучена.

Выйдя через черный ход в небольшой, вымощенный черным вулканическим туфом двор, Гаральд осмотрелся, пытаясь выяснить, стоит ли у входа какая-нибудь повозка или же бьют копытами оседланные кони. Однако евнух небрежно обронил:

— Ехать никуда не придется, императрица уже здесь, но сначала тебя обмоют и вообще подготовят.

Баня была выстроена в стиле римских терм. Как только Гаральд вошел в нее, две служанки в возрасте почтенных матрон — молоденьким служанкам императрица явно не доверяла — тут же принялись срывать с него одежды, не обращая никакого внимания на его возмущение и стеснительность. Эти худощавые женщины с одинаково сморщенными лицами почему-то казались ему молчаливыми, а потому совершенно бездушными служанками Валгаллы, которые готовят его то ли к ритуальной казни, то ли сразу к переходу в мир иной.

Старательно смыв с норманна пыль и пот дальних дорог, эти некстати состарившиеся валькирии позволили ему немного поплескаться в теплом бассейне, а затем, после старательного обтирания, обдали его какими-то благовониями. Решив, что приготовления завершены, эти валькирии положили парня на теплую каменную скамью, на которой он оказался сразу под двумя струями теплого воздуха, прорывающегося — сверху и снизу — из соседних помещений.

— Чтобы масла, которыми натирали нижнюю часть твоего тела, юноша, поскорее впитались, — по-норманнски объяснила одна из них. — А главное, — поводила теплыми руками по нижней части его живота, — чтобы воспылал страстью к женщине.

Очевидно, с той же целью она, отослав перед этим движением руки свою напарницу, преподнесла юноше и небольшой кубок с каким-то приторно горьковатым напитком. Когда же Гаральд взялся за свою рубаху, старшая валькирия с презрительной миной на лице вырвала ее, поднесла к носу и отшвырнула, объяснив, что к утру его одежды будут чистыми и сухими. Его же заставила облачиться в безрукавную рубаху из плотной шерстяной ткани, поверх которой тут же были надеты: легкая, украшенная золотыми нашивками кожаная кираса и юбочка из грубой ткани, наподобие той, в какие облачались воины-спартанцы. Тут же появилась вторая валькирия, сбросила его норманнскую одежду в принесенную кошелку и унесла. Оставшись без своей одежды, Гаральд почувствовал себя так, словно оказался обезоруженным посреди поля боя.