Французский поход - Богдан Сушинский

До Гданьска оставалось не более десяти верст, когда казачье посольство, уставшее не столько от дороги, сколько от пейзажного уныния, остановилось у придорожного каменного креста, из-под основания которого бил «святой — как следовало из высеченной на нем надписи, — родник, осененный крестом настоятеля иезуитского монастыря Иоанна Великомученика».

Даже этот громадный серый крест казался маленьким чудом, возникающим перед всяким путником, истощенным угрюмой монотонностью дороги. Все в этом краю — подернутые тиной озерца, болотное редколесье, ветер и даже солнце — дышало холодом чужой северной земли. Неуютной, неприветливой и скупой.

Пока посланники наслаждались студеной, слегка солоноватой водой, вспоминая добрыми словами всех великомучеников, Лаврин Урбач поднялся на вершину единственного на всю округу холма и оттуда осмотрел ползущую между небольшими рощицами дорогу. Она по-прежнему оставалась безлюдной и уныло безликой, и ничто не приковало бы к ней внимание разведчика, если бы не тоненькая струйка дыма, едва пробивавшаяся из синевы лесной кроны.

— Я разведаю, кто это в жаркий полдень греется в лесу у костра! — предупредил он Гурана.

— Подожди, поедем вместе!

— Не стоит: встретят выстрелами! — стегнул нагайкой коня. — Одному договориться будет легче!

Урбач не ошибся. Как только он приблизился к изгибу рощи, у которого дымил этот невидимый с дороги костер, навстречу ему выехало двое всадников. Старые изодранные жупаны и присыпанные пожелтевшей хвоей овечьи шапки, да еще рваные, обвязанные бечевкой сапоги одного из них не давали повода для долгих размышлений о роде занятия этих людей.

— Вы — местные гайдуки, я правильно истолковал ваше появление? — Ничуть не стушевался Урбач. Повод он набросил на левую руку, в которой держал пистолет, правая же лежала на эфесе сабли.

— Ну и что? — багрово набычился тот, с прохудившимися сапогами.

— Те самые, которые три дня тому ограбили дом старосты из Вуйников?

Разбойники молча, все так же набыченно, переглянулись.

— И тебя ограбим. Ну и что?

— А то, что в Вуйниках находится сейчас отряд надворных казаков. Через час он выступает, чтобы переловить вас и перевешать.

Гайдуки по-волчьи, поворачиваясь всем туловищем, уставились друг на друга, потом, словно по команде, оглянулись на ближайшие заросли. Оттуда, вразвалочку, напролом, ломая кусты, выходили еще двое. Один из них — высокого роста, с непомерно огромным, выпирающим, словно куль с мукой, животом, был, судя по всему, старшим в этой шайке.

— Отряд, говоришь-калякаешь, появился? — сразу же подключился он к разговору, давая понять, что с этой минуты нужно отвечать только на его вопросы. — А сам-то ты кто такой? Не из этого ли отряда подосланный?

— Сотник я, из охраны королевского посольства, направляющегося в Гданьск, а оттуда — в Швецию.

— Посольство, говоришь-калякаешь? — атаман вынул из-за пояса длинный кинжал без ножен и рукоятью его долго, с наслаждением, почесывал свое подбрюшье. — При деньгах, при золотишке?

— Это посольство казачье. По два злотых на дорогу. Взять с них нечего, а брать придется только кровью.

— И много их там?

— Небольшой отряд.

Атаман с таким усердием тер металлической рукоятью о подбрюшье, словно задался целью надраить ее до серебристого блеска. И никакого иного оружия при нем не было.

— Может, ты из надворных казаков старосты Гульцевича — кто тебя знает? — мрачно сеял подозрение гайдук, подошедший вместе с атаманом, но державшийся чуть позади него. Роль в этой стае у него могла быть только одна — джура атамана.

— Я знаю, что вы поджидаете Гульцевича, — уже откровенно блефовал Урбач. — Но ведь и он тоже знает об этом.

— А как это он мог узнать? — пробасил атаман. — От какой сороки?