Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

⠀⠀

…Людвиг Вольфганг Кёршнер оказался на удивление худ по сравнению со своим отцом. Был чуть прыщав и лопоух, что пытался, кажется, скрывать при помощи кокетливой бархатной шапочки с драгоценным заморским пером. Вся его другая одежда была тоже очень дорога: и шуба, подбитая синим атласом, и панталоны необыкновенно свободного кроя из яркого красного шелка с дивными узорами, и шоссы в цвет панталон, и синие до черноты сафьяновые сапоги, которые, хоть он и не приехал верхом, доходили ему до бедер. Перчатки, цепи, кольца — все, как и полагалось, на нем было. Небольшой меч-эспада с золоченым эфесом и отлично выделанными ножнами завершал его костюм. Любой молодой принц или первый сын графа не погнушался бы такой одежды.

Мать его Клара Кёршнер тоже была дорого одета, но все-таки не так вычурно, как ее сын.

Мальчик сразу подошел к Волкову и поклонился. Хорошо, низко поклонился, с уважением.

— От всего дома Кёршнеров передаю вам привет и благодарность за великодушное ваше приглашение, господин кавалер, и вас благодарю, госпожа фон Эшбахт. — Он поклонился и Элеоноре Августе.

Видимо, юноша заучивал эту речь наизусть, значит, готовился. Это Волкову понравилось.

— Мы вам тоже рады, молодой господин Кёршнер, — без всякой графской спеси отвечала госпожа Эшбахт.

Тут юный Кёршнер поклонился и всем людям кавалера:

— Приветствую вас, добрые господа.

И Увалень, и Максимилиан, и фон Клаузевиц, и все другие, включая стариков Брюнхвальда и Рене, — все ему кланялись в ответ весьма учтиво, хоть и смотрелся он ребенком даже на фоне таких молодых, но уже закаленных и обветренных людей, как Гренер и братья Фейлинги. А вот они-то, эти двое, хоть и поклонились как положено, но потом стали тихо переговариваться, и притом на их лицах были высокомерные ухмылки. И это кавалер для себя отметил.

— Рад вас видеть, друг мой, — сказал он весьма сердечно и тепло, что для него было необычно, и протянул юноше руку.

Волков был без перчаток, а Людвиг Вольфганг в перчатках. Хоть и позволял ему этикет пожать руку кавалера, не снимая перчатки, но он все-таки потрудился стянуть узкую перчатку перед рукопожатием. Это тоже понравилось кавалеру, и он, чуть улыбаясь, произнес:

— Прошу вас стать моим гостем и пройти в дом, сдается мне, что вас там кто-то с нетерпением дожидается.

Все заулыбались, даже мать юноши, а сам он заметно покраснел.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 29

⠀⠀

— Госпожа Урсула… Урсула Видль. Разрешите мне засвидетельствовать… Да, засвидетельствовать свое нижайшее почтение.

Любой молодой человек волновался бы, если на него смотрели бы три десятка глаз. Да и для девочки эта церемония была волнительна. Но она все-таки говорила ровно, без запинок то, что ей из-за спины нашептывала Бригитт:

— Рада видеть вас, добрый господин, и вашу матушку в доме нашем.

— Я привез подарки, — продолжал Людвиг Вольфганг, — будет ли вам угодно принять их?

— Будет, — сразу и без посторонних подсказок ответила Урсула. — Да, давайте ваши подарки.

Она опять же без всяких подсказок додумалась, что подарки следует принимать, сидя в кресле, и устроилась на подушке, замерла в ожидании.

А приехавшие с Кёршнером люди внесли в залу сундук, поставили его недалеко от кресла, в котором сидела девочка, распахнули и отошли. Людвиг Вольфганг склонился и достал из него… шубу! Вернее, легкую серую шубку из очень богатого меха неизвестного Волкову зверя.

— Ах! — только и смогла произнести Урсула.

Шуб в ее короткой жизни еще не было.

— Вам нравится?

И вот тут Урсула и показала себя девочкой, а не взрослой и умудренной, женщиной — она вскочила со своего места.

— Дозвольте мне примерить ее!

Людвиг Вольфганг не погнушался работою лакея и сам помог девочке облачиться в шубку. Шуба оказалась чуть велика, но смотрелась изумительно. Так хороша была шуба, что Урсула ни слова не могла произнести, даже поблагодарить не могла.

— Это подарок от папеньки моего, — говорил юный Кёршнер. — Надеюсь, он угодил вам?

— Ах, как это прекрасно! — наконец выдохнула девочка. — Передайте вашему папеньке, что очень, очень угодил мне.

А Бригитт ей делала строгие знаки, что уж чересчур она радуется, что надо быть спокойнее. И только тут девица пришла в себя и, снова сделав книксен жениху, вернулась в свое кресло.

— А этот подарок от матушки моей, — продолжал доставать вещи из сундука Людвиг Вольфганг. — Отрез вам на платье.

С этими словами он положил нетолстый рулон ткани ей на колени. Это был отрез превосходнейшего атласа. Самого блестящего атласа, что Волков когда-либо видел. К тому же он был яркого, насыщенного синего цвета, это был тот самый цвет, что не одобряли некоторые прелаты церкви, называвшие его цветом гордыни и едой дьявола. Может, поэтому этот цвет был так моден среди молодых женщин. Моден и очень дорог.

Урсула Видль была скромной девочкой из небогатой, а некогда и нищей семьи, она и слыхать не могла о том, что этот гладкий материал очень дорог сам по себе и дорог еще больше из-за удивительного цвета, но тут она, чутьем рождающейся в ней женщины, чутьем, что вложено в девочек матерью-природой, моментально прочувствовала величественную роскошь сочетания этой материи с этим насыщенным цветом и сказала честно:

— Прекраснее я ничего и не видела за всю свою жизнь.

От этих честных слов девочки госпожа Клара Кёршнер, до сего времени строгая, стала улыбаться, понимая, что ее выбор пришелся невесте сына по душе.

— Сие еще не все, — продолжал жених, снова наклоняясь к сундуку. — Матушка говорит, что такому платью надобно расшить лиф жемчугом.

Он достал небольшую шкатулку из красного дерева и, раскрыв ее, передал невесте.

Волков, еще с солдатских своих времен знавший кое-что обо всем, что стоило бы хоть пару талеров, сразу оценил жемчуг. Тот не был велик или ярок цветом, но был он на удивление ровен как в размерах, так и в цвете, а еще он был правильно округл, что тоже добавляло ему цены. Ровен, кругл, един размером и цветом. Уже от этого своего хорошо подобранного однообразия он был недешев. «Двадцать талеров? Тридцать? Черт его знает, но уж точно недешев».