Первый Выбор - Канира

наслаждающейся чужой болью ради самой боли. Она была свидетелем, собирателем, хранителем всей боли Творения. И среди океана страданий она искала те редкие моменты, когда боль имела значение. Когда оно рождало то что дарует что-то большее. Потому что наиболее темна ночь перед рассветом. Но…

— Ты устала, — сказал я тихо.

— Я всегда устала. — Она села прямо на камни площади, невидимая для проходящих криптонцев. — С момента, когда Мать и Отец создали меня, я несу этот груз. И с каждым днём он становится тяжелее.

Я сел рядом с ней. На площади жизнь продолжалась — криптонцы расходились, обсуждая увиденное. Джор-Эл всё ещё стоял на ступенях, его лицо было маской боли.

— Расскажи мне, — попросил я. — Расскажи мне о том, что чувствуешь.

Страдание долго молчала. Затем начала говорить, её голос был тихим, монотонным, но в нём звучало что-то первобытное. Чистое.

— Представь, Михаил, что ты чувствуешь каждую боль одновременно. Ребёнка, потерявшего мать. Матери, потерявшей ребёнка. Воина, умирающего на поле битвы. Старика, забытого всеми. Влюблённого, которому разбили сердце. — Она обняла себя руками. — Всё это сразу, каждую секунду, каждое мгновение существования.

— Как ты выдерживаешь?

— Я не выдерживаю. Я просто… продолжаю. Потому что кто-то должен свидетельствовать. Кто-то должен помнить все эти боли, даже те, которые никто больше не помнит.

На площади появился ещё один криптонец — женщина в элегантном одеянии. Она подошла к Джор-Элу и положила руку на его плечо. Лара, его жена. Даже отсюда я видел, как её прикосновение принесло ему облегчение. Она уже была беременна.

Страдание наблюдала за этой сценой с выражением, которое могло быть и грустью, и чем-то ещё.

— Видишь? — спросила она. — Даже здесь, среди боли, есть утешение. Но утешение делает страдание острее. Потому что оно напоминает о том, что было до боли. О том, что могло бы быть без неё.

— Ты говоришь так, будто страдание — это всё, что существует.

— Для меня это так. — Она повернулась ко мне. — Я знаю зачем ты здесь. Ты спрашиваешь, почему я не пришла на собрание Бесконечных. Почему я не участвую в эволюции, которую начали Мать и Отец.

— Да.

— Потому что я боюсь, Михаил. — В её голосе впервые прозвучала настоящая эмоция. — Боюсь, что эволюция избавит Творение от страдания. И тогда меня не станет.

Я не ожидал такого признания. Страдание всегда казалась самой стоической из нас, той, кто принимает свою роль без вопросов.

— Ты думаешь, что в новой реальности не будет места для боли?

— Я думаю, что боль может измениться так, что я не узнаю её. — Она встала, её тёмное одеяние развевалось на ветру, которого не было. — Мать и Отец говорят об эволюции, о росте, о становлении большим. Но что, если в процессе этого становления Творение перерастёт потребность в страдании?

— Страдание не исчезнет, — сказал я убеждённо. — Оно часть роста. Часть изменения.

— Возможно. Но какой ценой? — Она указала на Джор-Эла, который уходил с площади в сопровождении жены. — Этот человек страдает, потому что видит правду, которую другие отказываются принять. Его страдание делает его героем. Но в мире без страдания, что делает героя героем?

Я задумался над её словами. В них была глубокая истина. Страдание не было просто болью — оно было катализатором роста, испытанием, через которое существа становились больше, чем были.

— Ты не исчезнешь, — сказал я твёрдо. — Даже если Творение эволюционирует. Потому что рост всегда сопровождается болью.

— Но правильная ли это боль? — спросила она. — Или просто боль ради боли?

Мы молчали, наблюдая, как красное солнце медленно опускается к горизонту. Криптон продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что через несколько месяцев его не станет. Трагедия разворачивалась медленно, неумолимо, и ничто не могло её остановить.

— Пойдём, — сказал я, протягивая руку. — Покажи мне, что ты видишь. Позволь мне понять.

Страдание посмотрела на мою руку долгим взглядом. Затем медленно, неуверенно, вложила свою ладонь в мою.

В момент прикосновения меня захлестнула волна ощущений. Боль. Океан боли, простирающийся во все стороны до бесконечности. Каждая травма, каждая потеря, каждое разочарование во всём Творении. Я почувствовал, как ребёнок плачет в темноте. Как умирает солдат вдали от дома. Как мать хоронит сына. Как отец теряет работу и не может прокормить семью. Как влюблённые расстаются. Как друзья предают. Как надежды рушатся.

Всё сразу.

Всё одновременно.

Я задохнулся от интенсивности этого переживания и отпустил её руку. Чуть не упал на колени, тяжело дыша, хотя архангелам не нужен воздух.

— Теперь ты понимаешь, — сказала Страдание тихо, стоя рядом со мной. — Это то, что я чувствую каждую секунду существования. Без передышки. Без облегчения.

Я поднял голову, посмотрел на неё. В её глазах не было торжества или злорадства. Только усталость и что-то похожее на извинение.

— Как… — я с трудом подбирал слова, всё ещё ощущая эхо той боли. — Как ты не сошла с ума?

— Кто сказал, что не сошла? — Она протянула руку, помогая мне держаться на ногах. — Дель не единственная из нас, кто танцует на грани безумия, Михаил. Просто моё безумие тихое. Невидимое. Я не смеюсь и не пою. Я просто… продолжаю.

Я выпрямился, постепенно восстанавливая контроль. Моя природа архангела помогла стабилизировать восприятие, но отголоски той боли всё ещё звенели в груди. Всезнание не даровала и доли того что я прочувствовал.

— Прости, — сказала Страдание. — Я не хотела причинять тебе боль. Но ты просил понять.

— Не извиняйся. — Я покачал головой. — Я рад, что ты показала мне. Теперь я действительно понимаю.

Мы начали медленно идти по улицам Криптона. Страдание была невидима для смертных, как и я, и я шёл рядом с ней. Мы оба наблюдали за этим обречённым миром. Он был прекрасен…

— Расскажи мне о них, — попросил я, указывая на Джор-Эла и Зода, чьи фигуры мы видели вдалеке. — Почему именно их страдание привлекло тебя?

Страдание задумалась, подбирая слова.

— Джор-Эл страдает от знания. Он видит будущее — катастрофу, которую никто не может предотвратить. Он знает, что его мир умрёт, и эта знание разрывает его изнутри. Но он продолжает бороться, пытаясь спасти хоть кого-то. Это страдание пророка.

— А Зод?

— Зод страдает от бессилия. Он воин, генерал, привыкший решать проблемы силой. Но сейчас сила бесполезна. Он не может приказать планете не разрушаться. Не