Лесные сказки - Эдуард Юрьевич Шим

И вот потому, что и во мне была эта утренняя тишина, и я хорошо понимал ее, я почуял — звук чужой, недобрый.

Он упал в тишину, как в омут, и от него пошли круги маленьких звуков: бормотнули речные струи, птица вскрикнула, зашелестели ветки.

Я приподнялся, ждал.

И опять плюхнуло: «Бу-ульк!»

Надо было посмотреть. По краю обрыва я пробрался за излучину.

Река была пустынной. Ни на берегах, ни на узенькой протоке внизу никого не видать.

Помог мне звук. Булькнуло совсем рядом. И тогда я разглядел.

Эта протока, что текла внизу, приспособлена у нас под рыбный садок. Весной колхоз купил мальков и, чтоб не строить питомник, пустил в протоку.

Сейчас на середине ее в воде лежал грязный коричневый пень. Лежал недвижимо.

Потом пень наклонился, у него вымахнулись крылья, а голова метнулась в воду. Он нырнул — «бу-ульк!».

Филин, птица-пугало, ловил в протоке рыбешек… Когда он распрямился, из его кривого клюва торчал рыбий хвост. Было видно, как филин, горбясь, давится — жадно глотает добычу. Мокрая, растрепанная голова его толчками ходила взад-вперед, словно заталкивала рыбу в глотку.

Вот ведь жадюга! Ночной разбойник, он с рассветом всегда прячется с глаз долой. А тут увидел рыбный садок и жадность одолела — уже рассвело, и он оторваться не может, набивает зоб.

Не услышал утренней тишины — и выдал себя.

Белый хвостик

Я его увидел ненароком.

Иду однажды по лесу, собираю грибы. Почти на опушку выбрался, между деревьев небо завиднелось.

Вдруг впереди, на сосне, белое пятнышко, как платочек, — шмыг, шмыг вверх по стволу — и пропало.

Я и внимания не обратил. Не до того. Заядлое дело — грибы брать. Идешь, взглядом понизу шаришь, и только и ждешь, где бы красная или коричневая шляпка открылась. Ничего не замечаешь, кроме грибов.

Но белое пятнышко вновь мне повстречалось. Уже на опушке. Там стоят елочки-подростки, и вот на одной из них опять — шмыг, шмыг!

Белое на темно-зеленом-то далеко видать, в глаза бьет. Невольно заметишь.

Хоть и не сразу, а я разглядел. Оказалось, что бельчонок. Но почему-то с белым хвостиком. Тут уж я заинтересовался. Таких белок вроде и не бывает. Чудно что-то…

Корзину — под куст, и пошел к елочкам.

Не удирает бельчонок. Лишь за ствол схоронился. С одной стороны выглядывает из-за елки кончик белого хвоста, с другой — два ушка, нос и глазки, как мокрые черничины.

Глазки смотрят с любопытством. «Ты кто? Чего тебе надо?»

Боком, боком пошел я вокруг елки, шею вытягиваю. Хочется увидеть всего бельчонка, целиком. Вымазан у него хвост, что ли? Или вправду белый?

Я делаю круг, и бельчонок вокруг ствола оборачивается. Там, с той стороны, перебирает лапками — и по-прежнему видны только хвостик и глазки.

Глазки поблескивают — наверно, нравится бельчонку такая игра.

Ах ты! Я — бегом. Через куст, через яму, а тут — столбик межевой, в землю вкопан. Зацепился ногой за него, да — кубарем.

Приподнялся, сел. Штанина разорвана, на ноге ссадина. И смешно, и зло берет.

А из-за елки опять глазки поблескивают, смеются: «Что, словил?»

Вдалеке что-то зашумело. Я сгоряча не разобрался, подумал, что это в голове у меня, оттого что стукнулся.

Но шум — сильнее, ближе. Перешел в рокот, да басовитый такой, в ушах теснит.

Самолет!

Низко плывет над полем, и сюда — к лесу. Чуть макушки сосен не задел.

С грохотом пронесся, резанул широкой тенью, даже показалось — горячим ветром пахну́л.

Мой бельчонок — скок на эту сторону, чуть не сорвался. Приник к стволу, вжался в него и головой, и тельцем, и хвостом. Меленько дрожит — испугался, видно, до смерти.

Меня — как дернуло. Вот же он — близко, хватай!

Палка в руках; я взмахнул — «вжжик!».

Уже когда вырвалась палка из руки, сообразил: зачем? Не надо!! Качнулся за ней вслед — удержать, отвести…

Но поздно.

Бельчонок лежит под елкой, на мху. По тельцу пробежала судорога, белый хвостик дернулся раз, другой — и сник.

Подскочил я, рука трясется, сую ее под бельчонка, а он откатывается, легонький. А сверху в горсть взять — страшно.

Потом поднял его на ладонь, в мордочку дую. Словно он от моего дыхания очнуться может. А у него уже рот приоткрылся и глаза заволоклись пеленой.

Положил я его обратно на землю, на руке белая полоса осталась. От хвоста.

Хвостик-то просто запачкан. Не то мелом, не то известкой. Неподалеку пионерлагерь строят; наверное, бельчонок там побывал. Храбрый ведь…

Я ушел домой, даже забыв корзину с грибами. И после не стал ее искать. Как представлю себе, что увижу и этот столбик межевой, и елку, и, может, самого бельчонка, — так в горле комок.

Долго все это не забывалось.

Да и теперь еще памятно.

Прежде ходил на охоту, никогда не задумывался — стрелять или не стрелять. Увижу, что кто-то бежит — ружье само в плечо ткнется, пальцы крючок давнут — трах!! А после уже разглядываю, что́ за добыча.

Теперь — не то.

Вскинешь ружье, а рука и дрогнет: «Не Белый ли Хвостик?..»

И опомнишься.

Весна

Слышите?

Светлые капли вызванивают, струйки плещутся, волны струнами рокочут… Все громче, все радостней музыка!

Это я, Весна, еду нынче по лесу.

У меня упряжка из двенадцати самых быстрых ручьев. Распустили они пенные гривы, мчатся с пригорков, пробивают дорогу в грязных снегах. Ничто их не остановит!

Летите, мои серебряные кони, — эгей, эгей!

Впереди лежит земля пустынная, заснувшая мертвым сном. Кто ее разбудит, кто к жизни вызовет?

Я, Весна, это сделаю.

У меня полные пригоршни живой воды. Я спрысну землю этой водою, и тотчас все кругом станет оживать.

Глядите — я махнула рукой, и —

просыпаются реки…

Вот они подымаются, взбухают…

ломают зеленые льды над собой!

Глядите — я взмахнула еще, и —

пробуждаются деревья и кусты…

распрямляются ветки…

почки клейкие разворачивают!

Глядите — в третий раз я махнула рукой, и —

всякая мелкая живность засновала…

птицы с далекого юга летят…

звери из темных нор выбираются!

Пошевеливайся, лесной народ, будет вам спать! Сама я спешу-тороплюсь и другим на месте лежать