Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

Тот согнулся от удара, заныл, но, вспомнив хлыст, распрямился и дрожащим голосом продолжил:

— И побежал в кабак.

— В «Пьяном купце» бриганты заседали, — вставил Еж.

— В «Пьяном купце»? — вспоминал кавалер. — Это тот кабак, что у городского арсенала?

— Угу, — кивал Сыч, — тот.

— Да, господин, — стонал вор.

«То есть в пятистах шагах от дома графа! Ну, понятно».

— И все о вас сказал Ульму.

— Это бородатый такой, высокий, красивый? — снова вспоминал Волков.

— Точно так, господин, бородатый, бородатый.

— Ульм? Это имя его или фамилия?

— Кличка, все бриганты звали друг друга по кличкам, — говорил Сыч, — вели себя тихо, скромно, но в трактире не ночевали.

— Еще бы, зачем деньги тратить, когда дворец графа рядом, — для себя проговорил кавалер и спросил у вора: — А этот Ульм и его люди, конечно, не из Малена были?

— Нет, господин, не маленские они.

— А откуда же?

— Не знаю, господин. Может, из Вильбурга.

— И что случилось после того, как сказал ты Ульму, что я у купца обедаю?

— Господин, — захныкал Ганс Фегерман, — я не виноват, я хотел уже уйти…

— Говори, сволочь! — Волков опять занес хлыст, но пока не бил.

— А-а! — заорал вор и заговорил скороговоркой: — Ульм мне сказал, чтобы я вызвал вас к епископу. Сказал, что даст мне монашеское одеяние. Я отказывался, но он в ответ, мол, я все равно уже замазан, а пять талеров мне не помешают.

— Он тебе еще пять монет дал?

— Да, господин, — вор указал на Сыча, — эти господа у меня все забрали, у них все мои деньги.

— И ты согласился?

— Я почувствовал неладное, господин, я испугался, но Ульм пообещал, что прирежет меня прямо за углом, если я не соглашусь, и послал со мной человека, чтобы я не сбежал. Тот держал меня за капюшон, когда я шел к дому купца.

— Он велел вызвать меня к епископу?

— Да-да, и дал мне пять монет, и еще сказал, чтобы я не торопился и пришел в дом купца уже ближе к сумеркам, но я волновался, что в темноте тот человек, что вел меня, меня зарежет и заберет серебро, и поэтому двигался быстро и пришел, когда было еще светло.

«Слава богу, что ты еще и трус. Дождись они темноты, я бы их не заметил».

— Значит, ты не знаешь, что это были за люди?

— Нет, господин, не знаю. Клянусь Богом, не знаю, я бы все сказал, но не знаю ничего.

— Испугался он, экселенц, мы его не в городе нашли, в деревне у сестры прятался, паскуда. Все понял, когда узнал, какую он кашу заварил, почуял, что набедокурил, и бежать кинулся.

— А ты с трактирщиком о бригантах не говорил? — спросил Волков.

— Как же не говорить? Говорил! Все у него спросил. Он рассказывал, что заказывали, что пили, говорит, что они не скаредничали и что серебро заранее делили, прямо в кабаке. Видно, им часть денег вперед дали. Но сильно не пили, вели себя тихо. Хотя по виду люди весьма злые были — резаные, колотые, ремесла либо воинского, либо разбойного.

— А еще трактирщик сказал, что среди них и грамотные имелись, этот самый Ульм записки читал, что ему приносили, а один из них письмо на почту отправлял, — добавил Еж.

— Записки? Письмо на почту? — сразу насторожился кавалер.

— Ага, мальчишку посыльного один из них с письмом на почту снарядил, — говорил Еж.

А Сыч сразу смекнул, хлопнул себя по лбу.

— Эх, балда я!

— Конечно, балда! — строго сказал Волков.

— Надо ехать в Мален на почту!

— Поезжай, почтмейстер Фольрих мой хороший друг, скажите, что вы от меня. Он должен помочь.

— Сейчас поедем, экселенц, только пообедаем.

Волков повернулся и направился в дом, где на пороге его, как всегда, ждала не жена, а, конечно же, госпожа Ланге. Как всегда, в чистом платье, с белоснежными кружевами, прическа — волос к волосу, сама улыбается, а на лице уже видны веснушки.

— Здравствуйте, господин мой! — Она сделала книксен.

Очень захотелось Волкову ее обнять, к груди прикоснуться, к крепкому заду ее, хоть даже через платье, да нельзя: кругом люди, слуги.

— Рад вас видеть, госпожа Ланге.

Он передал ей перчатки и берет, уже почти прошел в дом, а тут Сыч кричит:

— Экселенц!

Волков повернулся к нему.

— А с этим что делать? — Фриц Ламме толкнул вора в спину.

Волков не раздумывал ни мгновения.

— Найди брата Ипполита, пусть исповедует, — отвечал кавалер. — Потом повесь.

— А-а-а! — заорал вор. — Господин, простите, простите…

Сыч снова ударил пленника крепким кулаком в бок.

— Да не ори ты, оглашенный.

Вор поперхнулся и упал на землю, затих сразу. А Сыч снова закричал:

— А где повесить-то его? На заборе?

— Экий ты дурень, Фриц Ламме, — отвечала ему Бригитт Ланге, а не кавалер, — зачем же дрянь всякая на нашем заборе нужна. Архитектор уже давно на перекрестке хорошую виселицу вкопал, там и вешай его, подлеца.

— Это там, где кузнец новую кузню поставил, на том перекрестке?

— На том, на том, — ответила Бригитт и закрыла дверь.

Она молодец, она все знает, что дома и хозяйства касается. Волков пропустил женщину вперед и, пока нет никого, ухватил за зад. Госпожа Ланге улыбнулась, но руку его отпихнула. Не до того сейчас: полон дом людей.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 19

⠀⠀

— Так говорите, — отвечал он, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Хочу говорить, чтобы лишние уши не слыхали, — говорила жена, прося кавалера подняться к ней в покои.

А Волкову неохота вставать, нога после езды еще болит. Да и странно то, что говорить жена желает наедине. Хотя монахини, что сидит на скамье у стены, Элеонора Августа никогда не стеснялась, а больше в обеденной зале нет никого.

— Тут говорите, — предложил он, — нога болит по ступеням скакать.

А госпожа Эшбахт в слезы ни с того ни с сего.

«Господь Вседержитель! Да откуда у нее их столько, постоянно плачет, а раньше, когда зла была, слез почти не было».

Монашка, еще одна зараза в доме, сидит, губы скривила, на него косится.

«Выгнать бы ее к чертям, пусть катится в свой монастырь. Она жену подбивает на всякое, не иначе. Да нельзя, вроде как от отца Теодора ее в дом взял и вроде для дела —