Анж Питу - Александр Дюма

Королева вспыхнула и отвернулась.

– Мы говорили о Бастилии, – продолжал король после недолгого молчания… – и вы оплакивали ее взятие.

– Прошу вас, ваше величество, садитесь, похоже, вы еще многое хотите мне сказать.

– Нет, благодарю вас; я предпочитаю говорить стоя;

О ходьба идет на пользу моему здоровью, о котором никто не заботится, ибо аппетит-то у меня хороший, а пищеварение плохое. Знаете, что сейчас говорят? Говорят: король поужинал, король спит. Вы-то видите, как я сплю. Я здесь, я бодрствую, пытаюсь переварить пищу, беседуя с женой о политике. Ах, сударыня! Я искупаю грехи! Искупаю грехи!

– Какие грехи?

– Я искупаю грехи века, сделавшего меня козлом отпущения; искупаю госпожу де Помпадур, госпожу Дю Барри, Олений парк, я искупаю арест бедняги Латюда, который тридцать лет томился в тюрьме; страдания обессмертили его имя. Вот еще одна жертва, пробудившая ненависть к Бастилии! Бедняга! Сколько глупостей я натворил, сударыня, позволяя делать глупости другим. Я содействовал гонениям на философов, экономистов, ученых, писателей. Ах, Боже мой! Ведь эти люди ничего не просили, кроме позволения любить меня. Если бы они меня любили, они составили бы гордость и красу моего царствования. Господин Руссо, к примеру, – этот предмет ненависти Сартина и прочих; что ж, я видел его однажды, это произошло в тот день, когда вы пригласили его в Трианон, помните? Правда, платье его было плохо вычищено, а лицо плохо выбрито, но все это не мешало ему быть честным человеком. Надо было мне надеть толстый серый сюртук, шерстяные чулки и сказать господину Руссо: «Пойдем-ка отсюда и побродим вместе по лесам Виль-д'Авре!»

– Вот еще! С какой стати? – перебила королева с величайшим презрением.

– Тогда господин Руссо не написал бы «Савойского викария» и «Общественный договор».

– Да, да, я знаю, как вы рассуждаете, – сказала Мария-Антуанетта, – вы человек осторожный, вы боитесь народ, как пес боится хозяина.

– Нет, как хозяин боится пса; быть уверенным, что собака вас не тронет, – не пустяк. Когда я гуляю с Медором, пиренейской сторожевой, подаренной мне королем испанским, я горжусь его дружбой. Можете смеяться сколько угодно, и все же не будь Медор моим другом, он наверняка растерзал бы меня. Но я говорю ему: «Медор хороший, Медор умница» – и он лижет мне руку. Язык приятнее, чем клыки.

– Так-так, льстите революционерам, потакайте им, бросайте им куски пирога!

– Вот-вот! Так я и поступлю, могу заверить вас, что ни о чем ином я и не помышляю. Да, решено, я скоплю немного денег и буду обходиться с этими господами, как с Церберами. Возьмем, к примеру, господина Мирабо…

– Ну-ну, расскажите мне об этом хищном звере – Пятьдесят тысяч ливров в месяц сделают его Медором, а если мы будем медлить, он, быть может, потребует полмиллиона.

Королева рассмеялась, до того жалкими показались ей речи короля.

– Какой позор, – заискивать перед подобными людьми! – воскликнула она.

– Или возьмем господина Байи, – продолжал король. – Он получит портфель министра искусств в министерстве, которое я с радостью создам. Господин Байи станет другим Медором. Простите, что я спорю с вами, сударыня; но я придерживаюсь того же мнения, что и мой предок Генрих IV. Это был политик, способный заткнуть за пояс кого угодно, и я чту его заветы.

– Какие же?

– Не подмажешь – не поедешь.

– Нечто подобное проповедовал Санчо Панса.

– И Санчо сделал бы народ Баратарии весьма счастливым, если бы Баратария существовала.

– Ваше величество, ваш предок Генрих IV, на которого вы ссылаетесь, хотел угодить и нашим и вашим: свидетельство тому – судьба маршала де Бирона, которому по его приказу перерезали глотку. Так что он мог говорить все, что угодно. Вы – другое дело: рассуждая, как он, и поступая так, как вы поступаете, вы лишаете королевскую власть, которая держится лишь на уважении, права на уважение; что же в таком случае станется с величием? Величие – не более чем слово, я знаю; но в этом слове сосредоточены все королевские добродетели: уважение – залог любви, любовь – залог повиновения.

– Ну что ж, давайте поговорим о величии, – с улыбкой перебил король, – давайте поговорим. Вы, к примеру, никому не уступаете в величии; более того, никто в Европе, даже ваша матушка Мария-Терезия, так много не рассуждал о величии.

– Я понимаю; вы хотите сказать, что королевское величие нимало не мешает французскому народу меня ненавидеть, не так ли?

– Я не говорю ненавидеть, дорогая Антуанетта, – мягко возразил король, – но в конечном счете вас, быть может, любят меньше, чем вы заслуживаете.

– Сударь, – заметила королева, уязвленная до глубины души, – вы повторяете все досужие разговоры. Ведь я никому не причинила зла; напротив, я часто делала добро. За что меня, как вы утверждаете, ненавидят? За что не любят? Не в том ли все дело, что находятся люди, которые целыми днями только и твердят: «Королеву не любят!» Вы прекрасно знаете, сударь, что довольно кому-нибудь одному сказать это, как сотня голосов тут же подхватит; сотне голосов станут вторить десять тысяч. Вслед за этими десятью тысячами все кругом начинают повторять: «Королеву не любят!» А королеву не любят оттого, что один-единственный человек сказал: «Королеву не любят».

– Ах, Боже мой! – прошептал король.

– Ах, Боже мой! – прервала королева. – Я не больно-то дорожу любовью народа; но я полагаю, что его нелюбовь ко мне преувеличивают. Меня не превозносят до небес, это верно; но ведь было время, когда меня боготворили, и чем сильнее меня любили прежде, тем сильнее ненавидят нынче.

– Послушайте, сударыня, – сказал король, – вы не знаете всей правды и опять заблуждаетесь; мы говорили о Бастилии, не так ли?

– Да.

– Так вот. В Бастилии была большая зала, где было полно книг, направленных против вас. Я думаю, их все сожгли.

– Ив чем меня упрекали в этих книгах?

– Вы прекрасно понимаете, сударыня, что я вам не судья и тем более не обвинитель. Когда все эти памфлеты появляются, я приказываю арестовать все издание и заточить в Бастилию, но иногда эти пасквили попадают ко мне в руки. Так, например, – король похлопал себя по карману, – у меня тут есть один, он отвратителен.

– Покажите! – воскликнула королева.

– Не могу, – отвечал король, – там гравюры.

– И вы дошли до такой степени ослепления и слабости, что даже не пытаетесь добраться до истоков всех этих подлостей?

– Но мы только то и делаем, что добираемся до истоков: все мои полицейские на этом поседели.

– Так вы знаете автора этих мерзостей?

– По крайней мере одного – того, кто сочинил книжицу, лежащую у меня в кармане: это господин Фюрт, вот его расписка в получении двадцати двух тысяч пятисот ливров. Когда дело важное, я, как видите, за деньгами не постою.