Двадцать лет спустя - Александр Дюма

Гримо остался наедине с палачом; трактирщик побежал за лекарем, а жена его молилась у себя.

Через минуту раненый открыл глаза.

– Помогите! – прошептал он. – Помогите! Боже мой! Боже мой! Неужели на этом свете не найти мне друга, который помог бы мне жить или умереть?

И он с усилием положил руку себе на грудь. Рука наткнулась на рукоятку кинжала.

– А! – сказал он, словно припомнив что-то, и опустил руку.

– Не падайте духом, – сказал Гримо. – Послали за лекарем.

– Кто вы? – спросил раненый, широко раскрытыми глазами смотря на Гримо.

– Старый знакомый, – сказал Гримо.

– Вы?

Раненый пытался припомнить черты говорившего с ним.

– При каких обстоятельствах мы с вами встречались? – спросил он.

– Двадцать лет тому назад однажды ночью мой господин явился за вами в Бетюн и повез вас в Армантьер.

– Я узнал вас, – сказал палач, – вы один из четырех слуг…

– Да.

– Как вы здесь очутились?

– Проезжая мимо, я остановился в гостинице, чтобы дать передохнуть лошади. Мне сказали, что бетюнский палач лежит здесь раненый, и вдруг вы закричали. Мы прибежали на первый крик, а после второго выломали дверь.

– А монах? – спросил палач. – Вы видели монаха?

– Какого монаха?

– Который был здесь со мной?

– Нет, его уже не было здесь. Должно быть, он выскочил в окно. Неужели это он нанес вам удар?

– Да, – сказал палач.

Гримо приподнялся, чтобы выйти.

– Что вы хотите сделать?

– Догнать его.

– Не надо, прошу вас.

– Почему?

– Он отомстил мне, и хорошо сделал. Теперь, надеюсь, бог помилует меня… ведь я искупил свою вину…

– Объясните, в чем дело, – сказал Гримо.

– Та женщина, которую ваши господа и вы заставили меня убить…

– Миледи?

– Да, миледи. Действительно, вы ее так называли.

– Но что общего между миледи и монахом?

– Это была его мать.

Гримо пошатнулся, он глядел на умирающего мрачными, почти безумными глазами.

– Его мать? – повторил он.

– Да, его мать.

– Так он знает эту тайну?

– Я принял его за монаха и открылся ему на исповеди.

– Несчастный! – воскликнул Гримо, у которого холодный пот выступил при одной мысли о возможных последствиях такого разоблачения. – Несчастный! Надеюсь, вы никого не назвали?

– Я не назвал ни одного имени, потому что ни одного не знаю; я сказал ему только девичью фамилию его матери, поэтому он и догадался. Но ему известно, что его дядя был в числе людей, произнесших ей приговор.

И он упал в изнеможении. Гримо хотел помочь ему и протянул руку к рукоятке кинжала.

– Не касайтесь меня, – сказал раненый. – Если вытащите кинжал, я умру.

Рука Гримо замерла в воздухе, затем он ударил себя по лбу и сказал:

– Но если этот человек узнает когда-нибудь имена этих людей, то мой господин погиб!

– Торопитесь, торопитесь! – воскликнул палач. – Предупредите его, если он жив еще. Предупредите его товарищей… Поверьте, эта ужасная история не закончится моей смертью.

– Куда он ехал? – спросил Гримо.

– В Париж.

– Кто остановил его?

– Двое молодых дворян, направляющихся в армию; одного из них зовут виконтом де Бражелоном; так, я слышал, называл его спутник.

– И этот молодой человек привел к вам монаха?

– Да.

Гримо поднял глаза к небу.

– Такова, значит, воля всевышнего, – сказал он.

– Без сомнения, – подтвердил раненый.

– Это ужасно, – прошептал Гримо. – Но все же эта женщина заслужила свою участь. Ведь вы тоже так считаете?

– В минуту смерти преступления других кажутся очень малыми в сравнении со своими собственными.

И, закрыв глаза, раненый в изнеможении упал на подушку.

Гримо колебался между состраданием, запрещавшим ему оставить этого человека без помощи, и страхом, повелевавшим ему скакать немедленно с неожиданной вестью к графу де Ла Фер. Вдруг в коридоре послышались шаги, вошел трактирщик с лекарем, которого наконец отыскали.

Следом за ними явилось несколько любопытных, так как молва о странном происшествии начала распространяться.

Лекарь подошел к умирающему, находившемуся, казалось, в забытьи.