Наследие войны - Уилбур Смит

Герхарду она показалась африканской версией Венеры Боттичелли. У нее был высокий лоб с вьющимися черными кудрями, а не золотистыми локонами; идеально изогнутые брови, но с глубокими карими глазами, а не бледными; нос такой же тонкий, но губы полнее и чувственнее.

Герхард прожил пятнадцать лет в беспрерывной нацистской пропаганде о превосходстве арийской расы. Один взгляд на эту женщину доказывал, какой нелепой бессмыслицей она была.

Шафран встретила Бенджамина бурными объятиями.

- ‘Бенджи! Я так горжусь тобой!

Герхард видел потрясенные лица окружающих. Люди не привыкли, чтобы респектабельные белые женщины обнимали черных мужчин.

- ‘Шафран, позволь представить тебе мою невесту, Вангари Ндири, - сказал Бенджамин с манерами столь же безупречными, как и его знание английского.

- Я так рада познакомиться с тобой, Шафран, - сказала Вангари, когда Шафран приветственно поцеловала ее в щеку. - Бенджамин всегда очень высоко отзывался о вас и вашей семье.

- ‘Ну, мы не можем быть о нем более высокого мнения,’ - ответила Шафран.

Герхард ограничился крепким рукопожатием для Бенджамина и более легким для Вангари.

‘Итак, - сказал он, - не хотите ли присоединиться к нам на пикнике? - Он взял большую плетеную корзину для пикника. - Мне бы не хотелось думать, что я таскал это с собой напрасно.

- ‘Очень любезно с вашей стороны, - ответил Бенджамин. - Но я не уверен...

- ‘О, пожалуйста, - сказала Шафран. - Я так ждала встречи с тобой.

- Мы были бы очень рады, - сказала Вангари, взяв на себя заботу о том, как будет устроена семейная жизнь.

Шафран просияла. - Замечательно! Я подумала, что мы могли бы разбить пикник на Примроуз-Хилл. Мы поймаем такси и будем там в мгновение ока. Она взяла Вангари под руку, когда они вышли из ворот Калифорнийского университета на Гауэр-стрит, и сказала: - ` Теперь вы должны рассказать мне все о себе. Маниоро не упомянул о тебе ни слова.

- Возможно, он решил, что лучше быть осторожным. Видите ли, мой отец - вождь Ндири.

‘Вождь кикуйю? - удивленно спросила Шафран.

- Да.

- ‘О, это все объясняет.

- ‘А это почему? - спросил Герхард.

- Разные племена, дорогой. Для сына вождя масаи жениться на дочери кикуйю-все равно что ...

- Сын немецкой промышленной династии женится на дочери богатого английского землевладельца?

- ‘Точно так же,’ согласилась Шафран, - ‘только хуже.

- ‘Это просто смешно, - огрызнулся Бенджамин. - В наше время мы не должны быть связаны устаревшими представлениями о трайбализме. Мы с Вангари - кенийцы и африканцы. Национальное самоопределение и континентальное единство - вот где наше будущее".

- ‘Желаю вам удачи,’ - сказал Герхард. - Мы все еще пытаемся избавиться от соперничества племен в Европе после двух тысяч лет предполагаемой цивилизации. Его лицо просветлело. - ‘Ага! Такси!

Герхард окликнул проезжавшее мимо черное такси. Обе дамы сидели на пассажирском сиденье, мужчины - на откидных. Шафран продолжила свой мягкий допрос Вангари и обнаружила, что она тоже недавно закончила университет, получив первоклассную степень в области права в Лондонской школе экономики. Она и Бенджамин встретились на публичном собрании в LSE, организованном левыми студентами и учеными под лозунгом "Конец империи сейчас". С речами выступали индийцы и африканцы, участвовавшие в борьбе против колониализма, а также различные лейбористские и коммунистические политики, поддерживавшие их.

- ‘Один мой друг знал Бенджамина и пригласил его с собой, - сказала Вангари.

- Мы разговорились и обнаружили, что мы оба кенийцы и что у нас общее видение нашей нации, - добавил Бенджамин.

- В конце дня мы пошли в паб неподалеку, и, конечно, разговор шел только о необходимости независимости и социальных перемен, - улыбнулась Вангари. - Итак, мы полюбили друг друга за марксизм и теплое пиво.

- Как романтично! - с иронией заметила Шафран.

Таксист высадил их у подножия Примроуз-Хилл, через дорогу от Лондонского зоопарка. Когда они прогуливались по парку, из которого, будь то дождь или солнце, война или мир, открывался прекрасный вид на город, Бенджамин заговорил голосом, который в Кении слишком часто заглушали - голосом образованного, красноречивого африканца, отстаивающего моральные и политические принципы своей свободы.

- Твой отец хороший человек, и мой отец очень его любит. Но факт остается фактом - твой отец владеет землей, а мой - нет. У вас есть право голоса, а у меня нет. Ваша раса принадлежит к той, что правит всеми остальными расами, а моя - нет. Пока все это правда, Кения будет страной несправедливости и угнетения. И мы не можем этого допустить.

- Разве ты не видишь, Шафран, что у нас с Бенджамином есть долг перед нашим народом? - Голос Вангари звучал мягко, но ее решимость была ясна. - Именно потому, что нам было дано так много и мы обладаем такими привилегиями, мы должны вернуть их тем, кому не так повезло. Мы должны использовать наши таланты, чтобы сделать их жизнь лучше.

Герхард одобрительно кивнул. - Хорошо сказано. Я чувствовал то же самое, когда был в твоем возрасте. Я хотел использовать деньги моей семьи и промышленную мощь, чтобы сделать жизнь бедных лучше. Этого никогда не случалось – во всяком случае, пока. Но ваши идеалы благородны, и я им аплодирую.

- Спасибо, - Бенджамин был доволен, но и удивлен. - Моя цель - посвятить свою жизнь борьбе за то, чтобы покончить с колониализмом и создать новую, свободную Африку.

- ‘ А я буду стоять рядом с тобой, любовь моя, - сказала Вангари.

Шафран посмотрела на них обоих - такие гордые, такие одаренные и такие влюбленные. И все же ее разум был полон трепета.

- ‘Ты дашь мне одно обещание, Бенджамин? - спросила она. - Скажи мне, что ты не сделаешь это войной между нашими людьми. Мне было невыносимо думать о тебе как о враге. Это разобьет мне сердце.

- ‘И мое тоже,’ ответил он. – Но если ваши люди не желают говорить, если они отказываются быть разумными или справедливыми, что еще мы можем