Парижский след - Иван Иванович Любенко

— Посещения — после четырёх, — бросил он, не поднимаясь. — А посторонним вход воспрещён, месье. Распоряжение префектуры.

— Добрый день, — произнёс Клим, сунув под мышку трость. — Я — русский, репортёр газеты «Новое время». Мне надобно видеть доктора Поля Реми по делу, касающемуся недавнего покойного — месье Франсуа Дюбуа.

— Сказал же: не имею права пускать посторонних, — надменно повторил привратник.

— Понимаю. — Клим вынул аккуратный серебряный пятифранковик и положил на край подоконника, демонстрируя надпись: «Свобода — равенство — братство». Затем, будто случайно, Ардашев подтолкнул монету, и она, упав на стол, закрутилась как юла. — Но дело срочное. Частное поручение, и от того зависит польза… хм… весьма достойного заведения в русском провинциальном городе.

Привратник смотрел на монету заворожённо, а потом, дабы чудо не исчезло, накрыл её ладонью.

— Так уж и быть, месье корреспондент, — смиренно буркнул он. — Доктора сейчас вы не сыщете: он или в приёмной, или в операционной. Но я скажу, как вам разумнее поступить. Сперва пообщайтесь с Ангелом Смерти.

— С кем? — приподнял бровь Клим.

— Так мы кличем одну богобоязненную прелестницу.

— Кто такая? И почему её так зовут?

— Сестра милосердия доктора Реми. Клотильда. Она у тяжелобольных дежурит неотлучно и знает про них столько же, сколько и сам Господь. Дело в том, — привратник понизил голос, будто боясь, что стены донесут на него в Сюрте, — что она точно предсказывает, сколько жить тем несчастным, коих привозят с уличными поранениями. И представьте себе — эта милашка никогда не ошибается.

— Да разве такое возможно? — искренне удивился коллежский секретарь.

— Вы что, мне не верите? — обиделся старик и даже сделал попытку убрать ладонь с монеты. — Это всем известно. Сами у наших мальчишек спросите, что воду в прачечную таскают. Они про прорицания Ангела первыми узнают и всем нашептывают.

— Где её найти?

— Третье крыло, второй этаж. Палата у окна — для тяжёлых. По коридору прямо, потом налево. На двери табличка «Тяжёлые больные». Я дам вам совет. — Он прищурился хитро. — Не смотрите на неё слишком пристально. Смущается. Не любит, когда её разглядывают как кобылу на базаре… Но очень уж хороша, чертовка… Сметана с маслом… Эх!

— Благодарю, — кивнул Клим, взял трость и зашагал к зданию.

Тяжёлая дверь отворилась легко и бесшумно. «Петли недавно смазали», — машинально отметил про себя Ардашев.

Больничные коридоры везде одинаковые. Где-то позвякивали стеклянные банки, стучали крышки медных тазов и шептались настенные газовые рожки. Стулья в простенках, выкрашенные в белый цвет, смотрелись одиноко и добавляли грусти. Казалось, что те, кто на них когда-то сидел, скорее всего, уже давно умерли. Таблички на стенах предупреждали: «Тишина», «Санобработка», «Процедурная». Две сестры катили тележку с чистым бельём, и короткие тени от их силуэтов бежали рядом.

Прямо возникла дверь с надписью «Тяжёлые больные». Клим постучал и, услышав «Войдите!», вошёл.

Сестра сидела у кровати спящего больного, повернувшись вполоборота к свету и положив руки на колени. Остальные пять коек были пусты. Белый чепец подчёркивал тонкий овал её лица. Серые глаза внимательно взглянули на вошедшего. Это небесное создание завораживало не только красотой, но и удивительной добротой, проступавшей на лице. В ней, в этой доброте, вероятно, и таился её духовный стержень. Прозвище Ангел Смерти не подходило к этому хорошенькому личику. Но, возможно, и ангелы тоже бывают разные.

Клотильда поднялась. Тень от чепца легла на щёки, и сестра, взмахнув крылами-ресницами, взглянула на вошедшего.

— Месье? — негромко спросила она.

— Прошу прощения, мадемуазель. — Клим слегка поклонился. — Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр газеты «Новое время». Редакция поручила мне узнать о весьма странном духовном завещании покойного месье Франсуа Дюбуа. Он распорядился передать российскому «Убежищу для сирот» деньги от погашения векселя банка «Лионский кредит» на сто тысяч франков.

Она прикусила губу и ответила после короткой паузы:

— Простите, месье, но это против правил. Я не имею права разглашать посторонним то, что происходит в стенах больницы. Мы общаемся только с близкими родственниками пациентов.

— Правила — достойная вещь, мадемуазель, — мягко согласился он. — Но иногда сострадание важнее. Я пришёл сюда не ради газетной сенсации. Эти деньги должны попасть к детям. Проявите сочувствие. И возможно, благодаря вашим словам справедливость восторжествует.

Она опустила глаза, и было видно, как осторожность боролась с милосердием. Последнее победило, но не сразу.

— Я мало что могу, — проронила Клотильда. — Но… если вы спросите, — добавила она чуть слышно, — я постараюсь что-нибудь ответить, насколько это дозволяется.

— Благодарю. — Клим опустился на стул и осведомился: — Скажите, пожалуйста, а к месье Дюбуа приходил кто-нибудь, пока он находился у вас?

Она кивнула, взяла со стола книгу для записей ухода за больными и, пробежав глазами несколько строк, словно сверяясь с собственной памятью, проговорила:

— Был у него как-то господин… — она на секунду задумалась, — с военной выправкой. В статском: строгие ботинки, чёрный сюртук, волосы коротко острижены. Попросил поговорить с Дюбуа наедине. Из палаты шла речь на каком-то славянском, может, русском, может, сербском языке — не знаю, но вот его «р» очень походило на наше, французское. Казалось, что он уговаривал месье Дюбуа что-то сделать. Но больной молчал, и визитёр ушёл недовольным, даже, я бы сказала, расстроенным.

— Вы уверены, что это был не француз?

— Да… А через несколько дней, уже ближе к вечеру, раздался телефонный звонок. Я была у аппарата. И голос с той же лёгкой картавостью и славянским акцентом спросил о состоянии месье Дюбуа. Я ответила… — она ткнула пальчиком в пустоту, как будто вспомнила тот момент, — что месье Дюбуа, к сожалению, скончался. В трубке помолчали… и всё.

— Вы не запомнили, откуда телефонировали?

— У нас одна линия. Но тогда было много вызовов — жара, драки… — она виновато развела руками. — Я не помню.

— Хорошо, — Клим кивнул, делая пометки в блокноте. — Кроме этого господина, были ещё посетители?

— Были. Дважды приходили французы. — Она посмотрела куда-то в угол, словно там хранились их лица. — Мадмуазель лет двадцати пяти. Симпатичная… но грустная. С ней был мужчина значительно старше её. У него на правой щеке виднелся старый ожог. Они говорили тихо и вскоре ушли. Больше мне сказать нечего, месье. Простите.

— Не стоит извиняться, мадемуазель. — Клим поднял глаза. — У вас указан домашний адрес покойного Дюбуа? Он успел назвать его?

— Да, — Клотильда опять придвинула книгу и прочла: — Улица Муфтар, дом сорок три, квартира семь.

Клим записал данные и уточнил:

— Это