Кортни. Книги 1-6 - Уилбур Смит

Удовлетворив первую страсть, они весь остаток ночи лежали под толстым кароссом из шкурок даманов и разговаривали.

Мозес слушал рассказ Виктории о ее работе в его отсутствие. С другими женщинами она участвовала в марше на Преторию, чтобы вручить петицию новому министру по делам банту, сменившему доктора Фервурда, который стал премьер-министром.

Марш так и не дошел до «Юнион-билдинг». Полиция остановила его и арестовала организаторов. Виктория три дня и три ночи провела в тюрьме, но рассказывала о своих разговорах с судьей с таким юмором, словно читала из «Алисы в Стране Чудес», и Мозес смеялся вместе с ней. Обвинения в участии в незаконном собрании и призывах к насилию с нее были сняты, и Вики и остальных женщин выпустили.

– Но теперь я закаленный воин, – рассмеялась она. – Я окровавила свое копье, как зулусы старого короля Чаки.

– Я горжусь тобой, – сказал Мозес. – Но истинная битва еще только начинается…

И он рассказал ей – совсем немного – о том, что всех их ждало впереди. В мерцающем свете лампы Вики восторженно смотрела ему в лицо, и глаза ее сияли.

Они уснули, когда за единственным оконцем уже брезжил рассвет. Прижимая губы к его обнаженной груди, Вики спросила:

– Долго ли ты останешься со мной в этот раз, мой господин?

– Не так долго, как хотелось бы.

Он еще три дня провел на «Ферме Дрейка», и Вики была с ним каждую ночь.

Узнав о его возвращении, к нему потянулось много людей, и по большей части рвущиеся в бой молодые люди из «Umkhonto we Sizwe» – «Копья народа».

Кое-кто из старших членов Африканского национального конгресса, приходивших поговорить с Мозесом, уходили встревоженные тем, что услышали, и даже Сварт Хендрик заволновался. Мозес стал нетерпеливым и беспокойным. Вопросы бизнеса, повседневное руководство «буйволами» и шахтерским профсоюзом – ничто из этого его больше не интересовало.

– Он словно смотрит на далекий холм и ничего ближе не видит. Он говорит только о чужих людях в далеких землях, но разве то, что они думают или говорят, нам здесь важно? – ворчал Хендрик, разговаривая с матерью близнецов, единственным человеком, которому доверял. – Он с презрением относится к деньгам, которые мы заработали и сберегли, – для революционера, мол, деньги тлен, все принадлежит народу… – Сварт Хендрик замолчал, думая о своих лавках и пивных, о пекарнях и о принадлежащих ему стадах скота в резервациях, о деньгах на сберегательной книжке на почте и в банке белых людей, о наличных, которые он спрятал во многих тайниках, – кое-что даже закопано под полом там, где он сейчас сидит и пьет доброе пиво, сваренное его любимой женой. – Я не уверен, что хочу, чтобы все принадлежало народу, – задумчиво произнес он. – Народ – это скот, ленивый и глупый; чем он заслужил то, что я так долго зарабатывал в поте лица?

– Может, это лихорадка? Может, у твоего великого брата червь во внутренностях? – предположила его любимая жена. – Я приготовлю для него мути, который очистит ему кишки и голову.

Сварт Хендрик печально покачал головой. Он не был уверен, что даже замечательные снадобья его жены выгонят из головы брата мрачные планы.

Конечно, когда-то он вместе с братом мечтал о странных и необычных делах. Таковы все молодые люди, а Мозес тогда был молод, но теперь на голове Хендрика лежит снег мудрости, живот у него полный и круглый, а еще у него много сыновей и скота. Раньше он об этом не думал, но сейчас понял, что вполне доволен жизнью. Конечно, он не свободен, но он даже не знает, что это такое – свобода. Он любит брата и побаивается его, но не уверен, что готов всем рискнуть ради чего-то столь неопределенного.

– Мы должны сжечь и разрушить всю чудовищную систему, – говорил брат, но Хендрику вдруг пришло в голову, что это сожжение и уничтожение может распространиться и на его магазины и пекарни.

– Мы должны будоражить страну, раздразнить ее, грусть станет дикой и неуправляемой, как рослый сильный жеребец, и сбросит угнетателя со спины, – говорил брат, но Хендрик вдруг живо представил, как его самого и его уютную жизнь постигает та же участь.

– Народный гнев – прекрасный, священный гнев; мы должны выпустить его на свободу, – говорил Мозес, и Хендрик представил себе, как люди свободно растаскивают его запасы. Во время зулусского восстания он был свидетелем народного гнева в Дурбане: первое, что тогда сделали люди, – нахватали себе новой одежды и радиоприемников из разграбленных магазинов индусов.

– Полиция – враг народа, она тоже должна погибнуть в пламени, – говорил Мозес, и Хендрик вспомнил, что, когда в прошлом ноябре на «Ферме Дрейка» вспыхнула племенная война между зулусами и коса, именно полиция разделила воюющих и предотвратила массовые убийства; тогда погибло всего сорок человек. К тому же полиция охраняла от разграбления магазины. И теперь Хендрик задумался: а кто же помешает им убивать друг друга после того, как сгорит полиция, и какой станет жизнь в пригороде, если каждый будет сам себе закон?

И все же Хендрик устыдился своего предательского облегчения, когда три дня спустя Мозес оставил «Ферму Дрейка» и перебрался в «Ривонию». На самом деле это Сварт Хендрик мягко подсказал брату, что оставаться здесь опасно. Ведь все в пригороде знали, что Мозес вернулся, и весь день на улице стояла толпа зевак, мечтавших увидеть любимого вождя Мозеса Гаму. И теперь полиция через своих осведомителей в любой момент могла узнать о нем.

В следующие недели молодые воины из «Umkhonto we Sizwe» охотно превратились в разведчиков Мозеса. Они организовывали встречи, тайные небольшие собрания самых нетерпеливых и кровожадных своих товарищей. После выступлений Мозеса их тлеющее недовольство