Принцесса Целльская - Виктория Холт

— Разве это не чрезвычайное положение дел? — говорила Герцогиня. — Яков бежал… а Вильгельм… человек, за которого он выдал свою дочь… теперь на троне. Конечно, если бы у Карла был законный сын, этого бы никогда не случилось. Я знала, что будут неприятности, когда Карл умер. А теперь слушай внимательно: если у Вильгельма и Марии не будет детей, и у Анны тоже… ты знаешь, что это будет означать для тебя?

«Если я все расскажу дорогим Маман и Папа, они не откажутся позволить мне вернуться, — думала София Доротея. — Когда они узнают, что он едва не убил меня…»

— Ты слушаешь? Или для тебя это слишком сложно для понимания? Признаю, поначалу это может сбить с толку. Я следующая в очереди престолонаследия, ибо сын Якова в расчет не идет. После Анны я должна стать Королевой Англии. Не могу представить большей чести. И суть в том, что, когда я умру, Георг Людвиг станет Королем, и это сделает тебя Королевой Англии.

— Королева Англии, — повторила София Доротея, едва понимая, что говорит.

Вот он, ответ: домой в Целле, и, достигнув этого убежища, никогда не возвращаться, остаться там навсегда.

Эрнст Август жалел свою невестку. Он пожалел бы любого, кто состоит в браке с Георгом Людвигом, к тому же она была таким прелестным созданием. Если она хочет поехать домой навестить родных, пусть едет — и детей возьмет с собой.

Узнав, что дочь едет, герцогиня Целльская с восторгом принялась за приготовления; но поведение Софии Доротеи выдало ее истинные намерения, а шпионы Клары исправно докладывали ей обо всем, поэтому она поспешила уведомить Бернсторфа, что он должен подготовить герцога Вильгельма.

Клара и Бернсторф встретились на полпути между Ганновером и Целле, и Клара объяснила, что высокомерная юная София Доротея, и без того выказавшая отсутствие любви к мужу, устроила ему постыдную сцену из-за того, что он завел любовницу. Теперь она едет домой, чтобы рассказать обо всем «Маман и Папа».

— Вы многим обязаны Ганноверу, — напомнила Клара Бернсторфу, который был готов признать этот факт.

Теперь он был землевладельцем и мог бы, если пожелает, завершить карьеру в Целле и поселиться в собственном имении. Однако Клара указала, что Эрнст Август не одобрит подобного шага. Бернсторфу хорошо заплатили за его роль в устройстве брака, и теперь его долг — оставаться на посту и служить своему покровителю ради чести... и дальнейшего финансового вознаграждения.

Поэтому вместо того, чтобы жить в своих имениях, он довольствовался тем, что приумножал их и следил за тем, чтобы в Целле помнили о желаниях Эрнста Августа. Задачей Бернсторфа было постоянно создавать трения между Герцогом и Герцогиней, всегда быть наготове и указывать на моменты, когда казалось, что Герцогиня берет управление на себя. Он преуспел: Георг Вильгельм теперь почти никогда не обсуждал государственные дела с женой и почти по-детски настаивал на своем, даже во вред себе.

Элеонору печалил этот разлад, и она все больше обращалась душой к дочери и внукам, с которыми виделась так часто, как это было возможно. Но, конечно, визиты эти были недостаточно частыми. Герцогиня София никогда ее не любила, и потому Элеонора никогда не чувствовала себя желанной гостьей в Альте Пале или Херренхаузене; и хотя София Доротея приезжала в Целле с детьми при любой возможности, естественно, ее обязанности Кронпринцессы Ганновера не позволяли этим визитам быть частыми.

— Вы должны сказать Георгу Вильгельму, что его дочь ведет себя безрассудно и глупо, — настаивала Клара. — Она оттолкнула Эрнста Августа, вступив в заговор с младшими сыновьями — даже против собственного мужа. Она выказывает неприязнь к мужу, а потом впадает в истерику из-за того, что он заводит любовницу. Было бы хорошо, можете передать Георгу Вильгельму, чтобы во время этого визита он призвал дочь к ответу за ее поведение.

Бернсторф заверил Клару, что ей нечего опасаться. Он подготовит Георга Вильгельма; на том они расстались, и Бернсторф поскакал обратно в Целле, обдумывая жалобы, которые изложит своему господину, в то время как Клара отправилась в Ганновер.

Герцогиня Целльская была в восторге от приезда дочери. Она с нетерпением ждала, когда трубач на башне возвестит о прибытии, и, не успел кортеж из Ганновера достичь подъемного моста, выбежала навстречу, чтобы обнять дочь.

— Моя дорогая! Ну как ты? Ты выглядишь бледной! Это все дорога?

Герцогиня знала, что дело не только в дороге, и гнев на мгновение заглушил радость — гнев на тех, кто посмел сделать ее любимицу несчастной.

— А дети! — Глаза Герцогини наполнились слезами. — Какой маленький мужчина этот Георг Август! А где моя крошка София Доротея?

Она поцеловала девочку.

— Как ты похожа на маму, любовь моя, когда та была малышкой. Нет, сударь мой Георг Август, я про вас не забыла!

Дети были здоровы. О них беспокоиться не стоило. Озадачивала ее дочь. Няньки увели детей в приготовленные для них покои, а сама Элеонора повела Софию Доротею в ту анфиладу комнат, столь знакомую ей. Наблюдая, как дочь присела на кровать в алькове и оглядела комнату, задержав взгляд на четырех амурах, Элеонора поняла: София Доротея желает, чтобы это был не просто визит.

Она села на кровать рядом с дочерью.

— Как чудесно, что ты вернулась, родная.

София Доротея тихо плакала.

— Я была так счастлива здесь… — прошептала она. — Нигде больше… я не была так счастлива.

— Моя милая.

— О, Маман, если бы ты не была так добра ко мне, если бы любила меня меньше, если бы у меня не было идеальной матери, быть может, мне было бы легче все это вынести.

— Расскажи мне все.

— Я хочу вернуться домой, — всхлипнула Доротея. — Хочу никогда не уезжать, а остаться с тобой до конца жизни.

Пока Элеонора баюкала дочь, словно ребенка, она строила планы на будущее.

Втроем они собрались в комнате, которая раньше служила классной. Там, за столом, София Доротея и Элеонора фон Кнезебек учили уроки; они сидели у окна, глядя на ров, с восторгом вдыхая аромат цветущих лип или наблюдая, как ветви кланяются и раскачиваются на зимнем ветру. «Та же классная комната, все такое знакомое, — подумала София