Так любят люди - Андрей Максимов

— У меня есть новые босоножки!

Вы видели хоть одного мужика, который бы заорал, счастливый:

— У меня есть новые ботинки!

Они умеют любить жизнь.

И просто — умеют любить. Любовь — это женская история. В любви они нами командуют. Все решительные шаги совершают они.

Или они — опять они! — заставляют нас совершать эти самые решительные шаги.

Я вошел в наш двор. И не увидел, а сначала почувствовал.

Потом увидел машину.

Было темно. Тусклый свет фонарей чего-то там отбрасывал.

В машине было двое: мужчина и женщина.

И снова я не увидел, а почувствовал: Юлька.

Почему-то первое, что я сделал — выбросил букет. Ненавижу выглядеть смешным.

Я просто разжал пальцы, и цветы упали на асфальт.

Я подошел поближе. Я совершенно не боялся, что меня увидят. Я просто не думал об этом.

Я вглядывался в машину, сощурив глаза.

Видно было плохо. Из темноты появлялась голая Юлькина грудь, потом голая нога.

Было ощущение, как будто свет выхватывает все это. Как в кино.

Я не знал, что делать. Я не понимал, как это прекратить.

И еще мне почему-то стало невероятно стыдно за все, что я видел.

Я достал телефон и набрал ее номер.

Мне никто не ответил.

Тогда я поднял букет — зачем я это делал? кто мне объяснит? — и букетом постучал в ветровое стекло.

Они не обратили на меня никакого внимания.

Я выбросил букет и постучал уже кулаком.

И Юлька увидела меня.

Я готов поклясться, что видел ее огромные испуганные глаза. Хотя по всем законам физики и чего-то там еще это было совершенно невозможно.

А потом я зачем-то стоял и ждал, пока она выйдет из машины.

Я не уходил, не убегал, не орал, не бил по автомобилю.

Я просто стоял и ждал.

Она вышла, бросила мне: «Привет!» и пошла к нашему подъезду.

В квартире она начала произносить слова — много, очень много слов.

Она говорила, что после болезни ей стало казаться, что она теперь никому не нужна и не интересна; что она чувствовала, как изменилось мое отношение к ней; что ее душа и тело требовали доказательств того, что она — женщина; что ей просто необходимы доказательства того, что ее можно если и не любить, то хотя бы хотеть, и что я — ты! ты! ты! — не даю ей этих доказательств; что этот человек в машине — совершенно случаен в ее жизни; что у них ничего не было, они просто целовались в машине и тискались — она так и сказала «тискались», я почему-то очень хорошо запомнил это слово; что она совсем не знает, как теперь жить, и что я должен ей помочь это понять; что ей нужны доказательства того, что она — женщина, что без них ей дальше не жить, и что я должен давать ей эти доказательства, а я не даю…

Я молчал.

Я смотрел на нее и понимал, что больше никогда не смогу ее обнять. Что эти грудь и ноги, вспыхивающие в темноте, я теперь буду видеть всю жизнь.

Я открыл холодильник. Выпил водки из горла. Хотел поставить бутылку обратно — я все это помню, как сейчас, хотя сколько уже лет прошло, — но передумал и взял с собой, потом подошел к Юле…

Она сразу замолкла. Казалось, она ждет, что я ее ударю.

Я хотел на нее посмотреть. Но у меня не получилось.

Я развернулся и вышел.

Больше я ее не видел никогда.

Я сел в машину. Мне надо было успокоиться.

Я начал писать.