Кафетерий для спецназа - Яна Тарьянова

Огневки, Алые и Светлые Кресты подписали мирный договор, когда Ханне было пятнадцать лет. Это произошло в день Сретения Камула. Ханна помнила жаркую августовскую неделю — почти закончившееся лето вернулось духотой в шаге от сентября. Город украсили флаги кланов, медовые и пшеничные ленты — предвкушение трапезы, которую Камул разделил с Хлебодарной. Люди и оборотни несли к алтарям медовые кексы, молили богов о мире. Их просьбы были услышаны — Договор Сретения не признали только осколки рыжих кланов, отвергшие волю старейшин. Взрывы на улицах, возле полицейских участков и в храмах Камула и Хлебодарной ушли в прошлое. Военные по-прежнему держали ухо востро, но редкие вылазки одиночек нельзя было сравнить с ежедневной уличной войной. Договор позволил вздохнуть свободнее.

Ханна понимала, что почти у всех рыжих, красных, и, отчасти, бурых лис в биографии найдется темное пятно. Не помеха, чтобы работать на заводе, но преграда, не позволяющая устроиться в кафетерий рядом с полицейским управлением. Молодежь — детей Сретения — обременяла старшая родня, выполнявшая волю клановых советов до договора, и притихшая после него. Притихшая, но не забывшая тропки к лесным схронам. Недаром и армия, и полиция настойчиво зазывали в свои ряды волков и людей, а не лис — старались свести к нулю шанс получить пулю в спину от товарища.

Она вынырнула из воспоминаний, когда из кафетерия вышел Йонаш, державший в одной руке недоеденную слойку с малиной, в другой — пакет с бумагой и красками. Мальчишка просиял, поприветствовал волка:

— Здравствуйте, дядя Анджей!

— И тебе не хворать! — Анджей сверкнул улыбкой, растерял серьезность. Спросил: — Договорился? Нарисуют?

— Тетя Снежка нарисует, — Йонаш махнул слойкой в сторону двери, щедро осыпая веранду крошками. — Со спасателем сорвалось, он в район уехал.

— Тете Снежке выпишем похвальную грамоту, — усмехнулся Анджей. — За вклад в воспитание подрастающего поколения. Конечно, если хорошо нарисует, не за красивые глаза.

Йонаш кивнул, попрощался и пошлепал на улицу, сверкая грязными пятками. Маскировочная кепка сползла на затылок, готовясь соскользнуть с макушки. На светлой футболке, в районе лопатки, расплывалось здоровенное серое пятно. Обычный пацан — таких лисят и волчат, перепачкавшихся за день, загребающих пыль пластмассовыми шлепками, на улицах пруд пруди. Но они не здороваются со всеми спасателями и полицейскими, и не зовут начальников «дядями». Шольт не похож на «шишку», вхожую во все кабинеты. Их, таких, целый кафетерий — рычащих и смолкающих после начальственного окрика. Почему мальчишка позволяет себе такие вольности? И не с кем-то одним, это было бы объяснимо родством, но не может же Шольт быть в родстве практически со всеми!

Ханна почти решилась об этом спросить — как бы невзначай, не упоминая конфликта с Шольтом — но у Анджея зазвонил телефон, и праздные разговоры пришлось отложить на следующий раз.

Глава 9. Тетя Снежка рисует натюрморт

Йонаш пришел во двор в половине девятого, в сумерках. Ёжи притащил столик из кафетерия, включил светильник возле подъезда, расставил стулья и принес два картонных стакана, наполненных чистой водой — для красок. Снежка начала бодро чиркать карандашом по листу, набрасывая контуры вазы и овощей.

— Комары не загрызут?

Ханне, вернувшейся из магазина, было интересно — теоретически — почему Снежка не пригласила Йонаша в дом. Потому что боится взбучки за неоговоренного условиями гостя или из-за маркости ковров?

— Отец запрещает Йонашу заходить в чужие квартиры, — оторвавшись от рисунка, сообщила Снежка. — Во дворе посидеть разрешил. Поэтому придется уживаться с комарами.

Такое простое объяснение Ханне в голову не пришло, даже стыдно стало. Понятно, почему запрещает. Хоть и проверенные оборотни, хоть и дом напротив воинской части, а добежать не успеешь, если мальчишка на террориста или маньяка нарвется. Во дворе тоже стопроцентной безопасности нет, зато пригляд от родни Анджеева заместителя имеется.

Ужинать не хотелось — Ханна ела в кафетерии, расплачиваясь за заказы. Оценивала стряпню Ёжи и, одновременно, позволяла себе лениться. На перекус она припрятала две булочки с тройной начинкой — новшество, понравившееся покупателям. Крем, мак и малиновое варенье. Надо было попробовать, чем все восхищаются — Снежка велела удвоить заказ с пищекомбината, но она и блинчики с печенкой потребовала удвоить, а их Ханна не ела, хоть приплачивайте.

Она заварила купленный в магазине чай с бергамотом, вышла на балкон, осмотрела пустой перекресток и уселась в плетеное кресло. После семи вечера шум стихал, а к восьми, часу закрытия кафетерия, временами воцарялась блаженная тишина.

«Сменить часы работы? — задумалась Ханна. — Окошко с восьми до десяти, зал с десяти до семи. Присмотрюсь. Посоветуюсь со Снежкой, посчитаю. Сегодня вечером трое зашли, мы с шести, считай, впустую работали».

Тишину нарушило далекое урчание моторов — по улице двигалось что-то тяжелое, машины, которые Ханна не смогла определить на слух. Она успела подумать о бульдозерах, асфальтоукладчиках и перегруженных фурах, когда на перекресток выехал первый броневик. Первый, за ним второй. Спецназовцы сидели на крышах, опустив щиты, переговаривались и пересмеивались.

— Закрыто! — заорал кто-то из бойцов. — А я пожрать не купил!

— Давайте её ограбим! — чья-то рука в черной перчатке указала на Ханну.

Она не успела сбежать в комнату и теперь чувствовала себя манекеном в витрине: десяток бойцов, увешанных оружием, пялились на нее с броневиков, тыкали пальцами, свистели, хвалили себя и требовали, чтобы кафетерий работал круглосуточно — это же истинное бабье счастье, кормить по ночам таких сильных и красивых альф! Длилось это не больше трех минут, но, пока броневики не втянулись под липу, с Ханны семь потов сошло. Какие они все-таки придурки!

Волна адреналина пошла на спад. Ханна пригубила чай и почему-то вспомнила, что Шольт, сидевший на втором броневике, даже головы в её сторону не повернул.

«Стоп! С какой стати меня это волнует? Заклинило? Вытравить из мыслей, переключаться, проговаривать считалочку, думать об ассортименте пирожков…»

Под ветвями липы, возле калитки, под фонарем, мелькнуло что-то черное. Раздался жуткий грохот, как будто… Ханна вскочила, перегнулась через перила, присмотрелась. Не «как будто», а Шольт молотит кулаком по воротам, явно намереваясь пробить в них дыру. Захотелось сделать что-нибудь формально правильное и пакостное: вызвать полицию, например. Со словами: «Ко мне во двор ломится какой-то маньяк». Ханна вспомнила о собрании рисовальщиков, немного устыдилась — Йонаш не виноват, что ему достался чуточку тронутый папаша — и