Неистовые. Из огня да в полымя - Алиса Перова

Он удивлённо округляет глаза и выглядит таким озадаченным, что мне снова становится смешно.

— О как! Неожиданное признание, — Генка потирает короткий ёршик на своей макушке, растопив ладонью снежинки, и вдруг весело интересуется: — А парашют успел раскрыться? Или так и мотыляется заплечным мешком, ускоряя падение?

— Раскрылся, конечно, — я улыбаюсь.

— Так значит, уже не страшно?! — облегчённо и радостно восклицает он.

— Всё равно ст-трашно, — сжимая заледеневшими пальцами горло бутылки, я делаю приличный глоток успокоительного игристого, морщусь от стрельнувших в нос пузырьков и признаюсь: — Я ведь ещё не з-знаю, чем закончится наш п-полёт.

— М-м… а раньше ты уже прыгала с парашютом?

— Нет, — отвечаю, не вполне уверенная, что речь именно о парашютах. — Но я очень х-хотела бы. А ты п-прыгал?

— И я нет… и не хотел никогда. Но с тобой прыгнул бы.

О чём мы сейчас говорим?

И снова он смотрит так, что я не понимаю, чего мне хочется больше — броситься ему на шею или рвануть от него наутёк. Наверное, именно поэтому я, как могла, оттягивала момент, когда мы окажемся вдвоем. Ждала этот миг и боялась. Там, на площади, в пылу бесшабашного веселья намного проще быть раскованной и храброй, и целоваться на публике, и дурачиться, и даже терпеть лютый мороз.

А сейчас я вдруг перестала чувствовать себя ангелом-искусителем и смутилась… и потерялась под этим пронзительным взглядом.

Но Генка всё решил за нас обоих.

— Я покажу тебе, мой Ангел, чем закончится этот полёт.

Хитро улыбнувшись, он резко присел, а уже в следующий миг я взлетела в воздух, едва не расплескав содержимое бутылки.

— А-ай! — испуганно и радостно взвизгнула я…

И полетела!

Расположившись животом на широченном плече, я провожаю взглядом раскрашенное фейерверком небо и сверкающую новогоднюю площадь и прислушиваюсь к своим ощущениям. Мне хорошо. Если бы ещё не было так холодно.

Я сделала еще один глоток из бутылки и поморщилась — почему-то больше не вкусно. Да и пить неудобно. А я еще Сашку ругала за плебейскую привычку пить шампанское прямо из бутылки. А она говорила, что так намного вкуснее. Правда, Сашка позволяла себе это только в кругу близких. А я что творю?.. Ох, видели бы меня сейчас мои сестры! А бедного папочку Кондратий бы обнял.

А между тем полёт продолжается, мороз крепчает.

Генкина рука надёжно и крепко придерживает меня за ноги, но выше — ни-ни! Да он вообще никуда ни-ни! Но почему?! Он же так страстно целовал меня… гладил по плечам, рукам, спине… Обнюхивал так, будто съесть хотел! И даже урчал от… Вот, кстати, отчего? И почему он ни разу, даже вскользь не прикоснулся к моей груди? Потому что привык к арбузам?

Память тут же подленько подбросила картинку — Генкин нос между Сонькиных арбузов. И на фоне этих отвратительных воспоминаний его слова про персики показались вдруг издёвкой. И так обидно стало. Вот так в человеке и развиваются комплексы. А ведь у меня красивая грудь! И не маленькая, как у Наташки, а очень даже… женственная.

Но я же чувствовала Генкин отклик! Ого-го какой! А такое ни с чем не перепутаешь.

— Стефания, всё хорошо? Ты чего там притихла?

О твоём «ого-го» призадумалась.

— У меня п-пятая точка замёрзла, — мгновенно нашлась я и, как по волшебству, огромная пятерня легла на эту самую точку. И лежит не шевелится.

Но сработало же! Однако намекать на замёрзшие персики я не отважилась. И Сашка ещё говорила, что Геныч потаскун? Какой-то неправильный он потаскун. Да у нас даже в школе пацаны наглее были!

Или я для Генки до сих пор ещё маленькая — в этом всё дело?

Внезапно мой полёт прервался, а я, увлекаемая сильными руками, начала сползать вниз и оказалась в этих самых руках. Так намного романтичнее и волнительнее.

А в моей дурной голове снова когнитивные искажения — и хочется, и колется. Хочется снять трусишки и… надеть тёплые рейтузы.

— Ген, — я протянула ему бутылку, — убери от меня это, п-пожалуйста.

— Не вопрос, — он забрал из моих рук шампанское и пристроил его в сугроб. — Утром кто-нибудь разморозит и опохмелится.

И снова он скользит взглядом по моему лицу, проводит раскрытыми губами по моим губам и дышит, как загнанный буйвол. А моё окоченевшее тело внезапно окатывает жаркой волной.

— Генка, а п-почему у тебя такой странный взгляд? — я нервно хихикаю и прячу лицо, уткнувшись носом ему в шею.

— Говорят, девчонка есть, что не можно глаз отвесть, — шепчет он сиплым басом и разблокирует на машине сигналку. — Всё, прилетели, моя нежная пташка, сейчас отогревать тебя буду.

О, Господи! Это то, что я загадала под ёлкой?

Я могла бы загадать, чтобы Сашка и Вадька были вместе, но об этом я просила в прошлом году. А в позапрошлом я взывала о счастье для мамы. А ещё раньше я каждый год молилась за Айку, даже когда-то Деду Морозу о ней писала. И ведь с Айкой всё получилось! И у Сашки всё обязательно сбудется, и у нашей мамы… и у меня.

Я могла бы пожелать скорую поездку в Париж, ученичество у Феликса, персональную выставку… да великое множество всего, о чём я мечтаю. Могла бы… Но в эту волшебную полночь, стоя под огромной сверкающей ёлкой, я забыла обо всём на свете… и только смотрела на бегущего навстречу Генку и отчаянно желала, чтобы у нас с ним всё случилось.

Всё — такое ёмкое понятие, в которое можно что угодно впихнуть — любовь, счастливый брак и много всего позитивного. Но, глядя на Генку, я думала только о близости с ним. Сашка точно покрутила бы у виска — потратить единственное новогоднее желание на секс с мужиком?! Да ещё и с бабником?! Идиотка!

Возможно… но сейчас, когда я чувствую, что всё вот-вот сбудется, я ни о чём не жалею. Хотя и не скажу, что мне совсем не страшно.

— Та-ак, а я что-то не понял… — продолжая держать меня на руках, Генка внимательно рассматривает бампер и обходит моего «Снежка» по кругу. — Стефания, а где разрушения? Ты каким местом к Малкину притёрлась?

Опомнился, спасатель! Я-то уж давно всё разглядела и поудивлялась, и повозмущалась, и порадовалась.

— Б-бампером. Там есть небольшие царапины, но их