Проблема с вечностью - Дженнифер Арментроут

Потому что на глазах у Розы я столько лет сдирала с себя ошметки прошлого. Хотя доктор Тафт был из команды «Прими свое прошлое» и они соглашались практически со всем, что он говорил, Роза и Карл действовали по принципу «Твое прошлое в прошлом». Они твердо верили, что все пережитое должно остаться в том времени, которому оно принадлежит. А Райдер… он явился из прошлого.

Поэтому я лишь пожала плечами и метнулась к холодильнику, чтобы достать банку колы.

– Как прошел твой первый день? – спросила женщина и нахмурилась, не одобряя мой выбор напитка.

Я улыбнулась, хотя и чувствовала, как крошечные змейки нервозности уже шевелятся у меня в животе. Они активизировались, как только я села в машину.

Роза выжидающе склонила голову набок.

Я вздохнула, перекатывая банку в руках.

– Все нормально.

Ее губы изогнулись в улыбке, и тоненькие морщинки собрались вокруг глаз.

– Это хорошо. Даже здорово. Так что, никаких проблем?

Я покачала головой.

– Познакомилась с кем‑нибудь?

Я хотела опять покачать головой, но вовремя спохватилась.

– Я… в общем, с девочкой из моего класса по английскому.

Брови на ее лице удивленно взлетели вверх.

– Ты разговаривала с ней?

Я пожала плечами.

– Вроде того.

Она смотрела на меня так, будто у меня выросла третья рука.

– Что значит вроде того , Мэллори?

Я открыла банку колы.

– Она учится в моем классе и первой представилась мне. Я сказала ей… ну, может, слов семь.

Удивленное выражение лица Розы сменилось широкой улыбкой, и я почувствовала себя увереннее, на мгновение забыв о неожиданной встрече с Райдером. Ее улыбка светилась гордостью, и я купалась в этом тепле.

Докажи нам. Так сказал Карл сегодня утром, и сейчас улыбка Розы говорила мне, что я все‑таки смогла доказать. Роза, как никто другой, знала, как далеко я продвинулась, и как нелегко мне дается общение с незнакомыми людьми, даже если оно ограничивается всего лишь семью словами.

– Это просто замечательно. – Она подошла ближе, обняла меня и крепко прижала к груди. Я с наслаждением вдохнула странный запах антибактериального мыла и еле уловимый аромат яблочного лосьона, которым она пользовалась. Женщина коснулась губами моего лба и отстранилась, сжимая мои плечи. – Что я тебе говорила?

– Что… это будет нетрудно, – сказала я.

– А почему?

Я повозилась с колечком на крышке банки.

– Потому что я уже… проделала большую работу.

Она подмигнула.

– Умница. – Потом снова сжала мои плечи. – Жаль, что я не смогла проводить тебя утром в школу. Я очень хотела быть с тобой.

– Я… понимаю. – Моя улыбка растянулась так, что заломило щеки. Хоть Роза и не была моей матерью по крови, но именно такой я хотела бы видеть свою мать, и мне с ней чертовски повезло.

Она было открыла рот, но тут зазвонил ее телефон. Протянув руку, женщина схватила трубку со стола и быстро ответила. В ее позе читалось напряжение.

– Проклятье, – пробормотала она. – Можешь подождать секунду? – Роза нажала кнопку отключения звука. – Мне надо ехать в больницу. Возникли некоторые осложнения после утренней операции.

– О нет, – прошептала я, надеясь, что она не потеряет пациента. Если набрать в поисковике слово «сильный», клянусь, рядом с ним появится имя Розы Ривас, однако смерть каждого пациента она переживала, как потерю члена семьи. Только в такие минуты я видела ее с рюмкой. Она брала бутылку вина и запиралась в кабинете, пока Карл уговорами не выманивал ее оттуда.

Я не раз задавалась вопросом, связано это с Маркетт или так страдают все врачи. Маркетт не стало за пять лет до той ночи, когда я вошла в их жизнь, так что вот уже десять лет они жили без нее, но я знала, что это не могло облегчить их горя.

– Такое бывает, – вздохнула Роза. – Карл тоже задержится. В холодильнике есть еда.

Я кивнула. Они оба работали в клинике Университета Джона Хопкинса, где, собственно, и создавалась кардиохирургия – это я узнала от них. Клиника Хопкинса считалась одной из лучших в мире, и в свободное от операций время Роза и Карл занимались преподавательской деятельностью.

Она замешкалась, задумчиво глядя на экран мобильника.

– Мы поговорим утром, хорошо? – Женщина задержала на мне взгляд своих темных глаз, потом коротко улыбнулась и шагнула к двери.

– Постой! – воскликнула я и едва не окочурилась от собственной смелости, когда она повернулась ко мне, вытаращив глаза. Мои щеки пылали. – Скажи… что значит no la mires ? – проговорила я по слогам, как типичная американка, которая совсем не сечет в испанском.

Ее брови снова взметнулись вверх.

– Почему ты спрашиваешь?

Я пожала плечами.

– Кто‑то сказал тебе это? – Когда я не ответила, уже сомневаясь в том, что хочу это знать, женщина вздохнула. – Вообще‑то это означает «не смотри на нее».

Ой.

Ой‑ой.

Роза прищурилась, глядя на меня, и я почему‑то подумала, что именно об этом мы будем говорить завтра утром. Помахав ей рукой, я выскочила из кухни и взлетела вверх по лестнице, перемахивая через две ступеньки.

Моя спальня, с видом на улицу, находилась в самом конце коридора, по соседству с ванной, которой я пользовалась. Помню, Роза назвала ее комнатой приличного размера. Я находила ее дворцом. Она вмещала огромную двуспальную кровать, широкий комод и письменный стол. Больше всего я любила сидеть на подоконнике в эркере. Отличная точка для наблюдения за людьми.

Но что мне больше всего нравилось в моей комнате – правда, от этого я чувствовала себя последней дрянью, – так это то, что Маркетт никогда в ней не жила. Мне и без того приходилось тяжело, когда я садилась за руль ее автомобиля или размышляла о поступлении в колледж, который для нее так и остался мечтой. И спать на ее кровати было бы уж слишком.

Бросив сумку, я схватила со стола ноутбук и забилась в угол подоконника, поставив банку с колой на карниз. Как только компьютер вышел из режима сна, ожил мессенджер мгновенных сообщений.

Эйнсли.

В иконке открылась ее фотография, сделанная этим летом – светлые волосы с выбеленными солнцем прядями, темные очки на пол‑лица, сложенные уточкой губы. Я прочитала ее сообщение:

Выбралась живой?

Я усмехнулась и ответила коротким «да».

Как все прошло?

Я закусила губу, на мгновение закрыла глаза, а потом напечатала то, о чем мне хотелось кричать во всю мощь своих легких.