Белый Шанхай - Эльвира Барякина

Он пригласил ее смотреть регату на Янцзы. Они выехали в шесть утра, добрались до местечка Хен-ли, где служащие Гребного клуба уже установили трибуны для зрителей. Послонялись пятнадцать минут, обсудили тех, кто обсуждал их, а потом сбежали.

Шли вдоль берега. Сняли туфли. Нина большим пальцем ноги начертила что-то на влажном песке и тут же стерла. Даниэль рассказывал ей о птичьих стаях – что они удивительно похожи на людей в толпе: у них нет вожака, но они двигаются, будто подчиняясь единой команде.

Нина смотрела из-под ладони на чаек.

– Главные правила стаи – держаться подальше от чужих и делать то же, что и ближайшие собратья, – сказал Даниэль.

Нина кивнула:

– А мы с вами – одиночки и не выносим стай, в которых больше двух особей.

Она предложила ему долю в своем охранном агентстве. Сказала, что ей требуется компаньон. Даниэль подыскивал слова, чтобы не обидеть ее. Она приняла это за сомнения и начала убеждать: у нее все готово – полковник Лазарев набрал сотрудников, Бинбин помогла найти клиентов, Тамара Олман ссудила деньгами.

«Так зачем вам я?» – хотел спросить Даниэль. Впрочем, все было понятно: Нине хотелось прикрепить его к себе – хоть так, хоть узами партнерства. Чтобы иметь право встречаться с ним, оставаться наедине, иметь приличное объяснение для любого негодяя, посмевшего косо взглянуть на них.

Нежная, сильная, несносная, ослепительная. Как объяснить ей, что ему не надо в ту сторону, в которую она увлекает его? Ей только кажется, что она живет вне стаи: она стремится к тому же, что и ее собратья слева и справа. А Даниэль не принадлежит к ним: он существо другой породы.

Он сказал ей, что скоро опять уедет – надолго.

– Возьмите меня с собой!

– Нет.

– Почему?

Потому что кицунэ – это всегда суккуб, женщина-демон, которая окрыляет, восхищает, но высасывает душу и подчиняет своей воле.

Нина Купина опустила голову:

– Пойдемте назад.

Она сидела на пассажирском сиденье. Злое китайское солнце било ее по рукам, по щекам. Кудри выбились из-под шляпы и рассыпались по спине кручеными змейками.

Даниэль чувствовал: она уходит от него, выскальзывает из пальцев. Вспоминал об Аде – чудесной девочке, о которой так хорошо грезится наяву. Но Нина своей энергией, едва сдерживаемым бешенством сминала ее образ.

Даниэль поступил правильно. Он давно сделал выбор: с Адой возможно счастье, она гибкая, податливая, из нее можно слепить то, что требуется.

А кицунэ сейчас выйдет из машины и исчезнет навсегда.

Нина приносила ему сборники поэзии; она устраивала для него театр теней: сама ловко делала фигурки из того, что под руку попадется, и рассказывала старые легенды: русские, китайские – все вперемешку, но очень смешно. Она подарила ему японскую куклу Даруму для загадывания желаний – без рук, без ног, с белыми глазами. У Нины был точно такой же кукленок на столе; она нарисовала ему правый зрачок – значит, что-то загадала. Если желание сбудется к Новому году, значит, у Дарумы появится второй глаз. Если нет – его сожгут в храме и купят нового.

Даниэль пожелал, чтобы у Нины все было хорошо.

Она пела русские песни, командовала охранниками, носила за ухом сложный гребешок из бисерных цветов; бретельки ее камисоли просвечивали сквозь шелк платья. Ничего этого больше не будет.

– Отвезите меня домой, – потребовала Нина.

Он быстро взглянул на нее, сжал зубы:

– Сейчас едем ко мне.

Она все поняла, испугалась, притихла.

Помешательство, полное безумие – вот оно… Даниэль остановил автомобиль на подъездной аллее, вышел, схватил Нину за руку, почти силком повел к задней калитке. Открыл входную дверь.

– Идемте!

Нина застыла, глядя через его плечо в коридор. Там стояли Эдна, ее сестра Лиззи и этот… русский журналист… Даниэль не помнил его фамилии.