Черная Принцесса: История Розы. Часть 1 - AnaVi

еще ее бледности пусть и пока еще с небольшим, но и имеющимся же загаром. Чтобы, если что вдруг рассыплется и посыплется на лице и по нему, было не так видно. И губы же не так часто съедались, как и квадратные ногти со светло-бежевым лаком редко облупливались и сгрызались, сливаясь со всем и сразу. А тем более и со светло-розовыми ничем не покрытыми губами. И самими же веками изнутри. Как и кожей под почти что и прозрачными ногтевыми пластинами.

— Пора валить отсюда!

И, оправив рукава темно-бежевого длинного кардигана с опущенным плечом чуть приподняв один и левый из них до середины же предплечья, чтобы браслеты-фенечки с керамическим крылом и стальными кубиками не резали и не давили на запястье и чуть оттянув ворот черной футболки, высвободив тем самым наружу и начавшие уже почти душить и продавливать кожу ключиц и груди бижутерии-подвески, она стряхнула мелкую белую стружку от стиралки, оставшуюся еще с прошлой пары, с нее и черных брюк-дудочек и обула наконец в тон им невысокие лакированные ботинки на низком ходу. Стопы же ног затекали и буквально прели за полтора часа пары. А таких ведь бывало и по четыре. И по пять. А порой и по шесть-семь на дню. Что девушке приходилось буквально разуваться, если не совсем раздеваться. Но и не расшнуровываться, чтобы в случае чего, как и говорил и смеялся же над своим же все остроумием сам Ник, вставить и пойти. К доске же, конечно!

И, хоть и примостившись же за ровно сидящими впереди нее одногруппниками, как и одногруппницами она вполне могла продолжить видеть седьмые, а там и девятые сны без резких движений, но преподаватель так дотошно и долго скребла белым мелом по деревянной темно-коричневой доске, что она сдалась.

Да, вопреки же тому, что эта женщина была и вовсе не старым человеком, возраста же тридцати — тридцати пяти лет, умные доски и проекторы, как и компьютеры с ноутбуками были не для нее и слыли же еще пустым звуком. Ей же по вкусу были старые, но и совершенно ведь не добрые и не технологии. Вроде и все той же уже выцветшей и не стираемой начисто практически же и никогда доски из-за въевшегося в нее, как и в трещины самой же ее древесины, мела. Но и не только из-за него самого. А еще и из-за серой старой тканевой тряпки, что лежала у нее и только еще больше разгоняла его по всей ее поверхности и забивала же по всем ее местам и углам, будучи еще только же в сухом виде. Что уж и говорить про размалевывание и когда в мокром.

Конспекты у нее так же были только в собственных тетрадях и написаны же своими руками, как и ручками. А точнее — и одной и своей. И такой же все обычной синей шариковой, всегда лежащей в них. Не в электронном виде. И не из электронных материалов-носителей. Разве что из учебников и учебных же материалов до. И уже из ее личной библиотеки знаний и личных же конспектов, записей соответственно и после. Из одного из которых она и диктовала сейчас тему, держа достаточно толстую темно-синюю тетрадь левой рукой. С разлиновкой, и исписанную полностью, в черную мелкую клетку и в белой же матовой обложке. Непонятно же только было от чего и больше: от еще самой себя и по изначально именно такой задумке или уже и от меловых отпечатков ее пальцев на ней, ведь правой же рукой в то же самое время она черкала буквы и цифры на доске, иногда берясь за нее ей и проверяя себя, сверяя данные, как и перелистывая же ее саму.

Сама же она была миниатюрно-худая, хоть и достаточно высокая брюнетка с тугим длинным хвостом темных, а даже и именно черных выпрямленных волос хорошо сдобренных лаком и парочкой невидимок, шпилек и заколок. Женщина с иголочки и без петухов, так бы ее можно было назвать. Хотя, и как вполне же себе куда больше походящую на Розу, и обозвать. Ведь, как и ее же неутонченную и не близняшку, ее редко можно было встретить с распущенными волосами, достающими так, между прочим, и до поясницы, разве, может, только дома и без лишних глаз. Да и тоже ведь не факт. Как и не в чем-то легком и открытом. Кроме все строгого учительско-преподавательского дресс-кода. Вроде и того же все серого костюма, состоящего из пиджака, надетого поверх накрахмаленной белой рубашки и юбки-карандаша, длиной почти до колена и лишь чуть ниже, что был сейчас и на ней. Вот кроме этого и в чем-то же ином ее встретить было просто нереально. Так и черные же еще и плотные колготки в тон лакированных лодочек на высокой шпильке тоже были чуть ли и не ее священным Граалем. Вечным атрибутом. И никогда ведь опять же носки или чулки. Как и плотная же косметика на лице. Ведь от природы ее черные глаза, в обрамлении таких же длинных ресниц и широких бровей, не требовали подкраски как акцента. Разве же только ее узкие губы и сами же просились на блеск. И то лишь только светлый. И раз же в пятилетку. В паре с ярко же выраженными и так скулами, но и все же, как и периодически, под светло-розовыми румянами. Редко, но метко, как говорится. Да и так ведь тонко, что не всегда и можно было понять: «а есть ли что-то из этого вообще?». Чуть смуглая кожа все же давала ей полное право не покрывать ее чем-то, что могло бы и при ином раскладе не оттенить ее и скрыть бледность, а только еще больше затонировать и запудрить. То же правило касалось и ее миндалевидных ногтей средней длины под бесцветным либо же донельзя прозрачным и светлым лаком. И аромата духов, такого легкого и ненавязчивого, отдающего же лишь слегка и свежей зеленью, белыми цветами и ноткой кориандра, почти что и под запах собственного тела. Чего, кстати, она придерживалась и в отношении студенток. Как и студентов. Последних, правда, все-таки было меньше. Да и в рядах же все же отъявленных камикадзе, решивших дерзнуть и переборщить с ярким тоном теней или помады. А тем более и лака для ногтей. Их длиной. А там и ресниц. Подобные ведь садомазохисты сразу отправлялись радовать собой уборные, чуть ли и не под конвоем ее же святейшества смывая всю эту красоту.

По причине