Игра желаний: Преданность - Хейзел Райли

Остается только надеяться на Гермеса. Вот до какой степени отчаяния я дошел: доверить всё этому кретину.

Сегодня наш последний день в Лонгйирбюэне, городе на островах Шпицберген, в Норвегии. Завтра вечером мы вылетаем в Россию, затем двинемся в Азию, а после — в какую-то неопределенную часть Океании.

Мне нужно поспать. Поспать спокойно и глубоко, как это делает Хелл в данный момент. Только что пробило полночь, идеальное время, чтобы заснуть… если бы только здесь всё еще не светило солнце.

Это называют «полуночным солнцем». Природный феномен, который случается в полярных регионах, где солнце не заходит за горизонт в определенный период года, оставаясь видимым постоянно.

Проще говоря, сейчас должно быть темно, но солнце будто застряло на горизонте и окрашивает небо в оранжевый и золотой.

Красиво, да. Да здравствует природа и её сомнительные феномены, бла-бла-бла. Но после пяти дней такого света меня начинает тошнить. Я не могу отдохнуть.

В отличие от моей прекрасной и великолепной девушки, которая едва слышно похрапывает, завернувшись в белые простыни.

Я наклоняюсь к ней, чтобы погладить её короткие волосы, которые сейчас доходят ей чуть ниже мочек ушей. У неё расслабленное лицо человека, пребывающего в мире со всей вселенной. Я касаюсь её носа, а затем, медленно, обветренных губ.

Я не хочу её будить, но не могу удержаться и целую её в лоб.

Со вздохом я встаю с кровати и на цыпочках выхожу из комнаты. Закрываю за собой дверь и иду на балкон, примыкающий к кухне.

Там я нахожу Тимоса. Он сидит в ротанговом кресле — одном из двух, приставленных к стене, — и потягивает пиво.

— Привет, Кен.

Он бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем снова уставиться на солнце в небе. — Привет, щенок. Чего не спишь?

Я усаживаюсь на свободное кресло и ворую у него пиво, чтобы сделать глоток. — Это солнце в полночь не дает мне спать, ненавижу его.

Он забирает бутылку обратно, когда я заканчиваю. — Подумай, каково мне. Ночью я не сплю, потому что слишком светло, а утром не сплю, потому что ты шумишь, прослушивая по двадцать версий одной и той же песни.

Я тычу в него пальцем. — Она называется «Toxic» Бритни Спирс, проявляй уважение.

Я задираю голову. Солнце — огромная масса, запертая в небе, настолько яркая, что мне приходится щурить глаз, который еще что-то видит.

— Я скучаю по Штатам, — бурчу я.

— А я вообще-то скучаю по Греции.

— Подумай о том, что тебе еще два месяца мотаться по миру со мной.

Он фыркает. — Не напоминай.

Я знаю, что он шутит, ну, это же очевидно. Любой захотел бы быть со мной.

— В глубине души ты меня любишь, и я твой любимчик, — подначиваю я его, толкая локтем. Он не сдвигается ни на миллиметр. Этот человек — глыба мышц из асбеста.

— Ты? Нет, ты не мой любимчик, хотя признаю, что ты не всегда бываешь невыносимым.

Я замираю, уставившись на него с открытым ртом. — У тебя есть любимчик? И это не я? Кто это, черт возьми?

Он ухмыляется.

Я сжимаю пальцы в кулак и машу им у него под носом, надеясь выглядеть угрожающе. — Тебе лучше не называть имя моей девушки.

— А то что? Ударишь меня? — смеется он, глядя на мою руку.

Я убираю её, немного обидевшись. — Нет, ну что ты. Мне же будет больнее.

Его плечи вздрагивают от чего-то, что я принимаю за смех, но он больше ничего не говорит. Он допивает пиво и ставит стеклянную бутылку на пол рядом с креслом.

— Давай сыграем в игру? — предлагаю я внезапно.

— Нет.

— Ты даже не подумал!

— Мне и не нужно. Я с вами, Лайвли, не играю.

— Это невинная игра!

Он скрещивает руки на груди и сползает по спинке кресла, вытянув ноги. — Если это игра в молчанку, я в деле.

— Ты зануда. Чем нам развлекаться, пока мы пялимся на это гребаное солнце и ждем момента, когда можно будет лечь спать?

— Не знаю, но я тебе не бебиситтер. Развлекай себя сам.

— Тогда давай посмотрим фильм.

Под моим недоверчивым взглядом Тимос достает что-то сбоку. Предмет, который я раньше не замечал — он был спрятан между его телом и подушкой ротангового кресла. Книга.

Я хмурюсь. — И что ты с ней делаешь? Ты умеешь читать? Я думал, ты умеешь только морды бить да стрелять.

Он понимает, что это шутка, но никогда не упустит случая толкнуть меня с напускной грубостью. — Заткнись, малявка.

Он открывает книгу на определенной странице и, вздохнув, начинает читать. Я подаюсь вперед, чтобы разглядеть обложку. «Сто лет одиночества».

— Ого, читаешь биографию Аполлона?

Он едва заметно улыбается.

— С чего это ты вдруг заделался читателем? Я что-то пропустил?

Тимос кладет книгу на колени и зажмуривается, массируя пальцами переносицу. — Проклятье, какой же ты настырный. Твой дед мог бы вырвать тебе язык вместо того, чтобы лишать глаза.

Он сдался. Я победил. Сейчас он мне что-нибудь расскажет.

— Дейзи составила мне список книг прошлым летом. Целый перечень названий, чтобы приобщить меня к чтению. — Он встряхивает книгой. — Это одно из произведений, которые она выбрала специально для меня.

Оу.

Это одновременно и грустно, и мило. Теперь я чувствую себя почти виноватым за то, что подкалывал его. Почти, ага.

На самом деле, я не представляю, как он это делает. Как он живет каждый божий день с этим грузом — с тем, что случилось с человеком, которого он любит. Как он выносит каждую секунду без неё. С осознанием того, что у них вдобавок ко всему должен был быть ребенок.

Я не могу понять, что он чувствует, и надеюсь, что никогда не пойму. Я даже не могу его утешить, потому что я в этом полный профан. И, уж конечно, Тимосу не нужны мои слова сочувствия. Он всегда избегал разговоров об Афродите, и я перестал пытаться.

Но я могу сделать одну маленькую правильную вещь: оставить его в покое.

Я встаю и дружески хлопаю его по спине. — Ладно, читай, я пошел в комнату.

Он не отвечает, не отрывая глаз от страницы. Я поворачиваюсь к нему спиной и иду в сторону кухни, но когда я уже почти у двери, четко слышу его голос: — Подожди. Останься.

— Что?

— Вернись. Тебе