Я тебе не ровня - Лариса Шубникова

Что там Дёмка болтал, как Фаддей злобился, Андрей не слышал, не видел. Рыжую отпустил, а сам руки плетьми повесил и застыл, глядя в глаза, что все более напоминали осеннюю речку и весенний листочек в ней. Аришка смотрела на него и с того живого, горячего взора ворохнулась в Шумском забытая давно радость.

Нет, не та, законная, что после победы надо ворогом или богатой добычи из похода. Не та, которая буянила, вихрилась от крепкой бражки, пива или сладкого вина. А та самая, глубокая и душевная. Бесценная.

За малый миг, что перехлестнулись взглядами, Андрею много что вспомнилось, но особо — мать. И все с того, что рыжая Аришка с ясными глазами, с прижатой косой, словно птаха пойманная, всколыхнула муть со дна душевного, подняла осыпь горестную.

Мать Шумского заневоленная любовью своей к Андрюхиному отцу, самим Андреем — малым детёнком — металась в богатых боярских хоромах, аки птичка, а улететь не могла. Страдала, теснимая женой боярина и ее бабьим ближним кругом, жалилась малому сыну. Вечор, бывало, придет к нему в ложницу, обнимет и шепчет.

— Сыночек мой, радость моя единственная.

Андрей хоть подлеток, а все понимал, видел, поди, что мамка не хозяйка, но и не чернавка. Жалел ее, защищал, как разумел. Когда схоронили ее, мамку-то, сполна хлебнул чашу того горького винца — полукрового. И не боярин, и не холоп. Выблядок!

Шумской пожалел рыжую, освободил безо всякой виры. Взгляд ее дышащий, теплый, благодарный и удивленный — согрел. С того и радость. Будто пташку выпустил* на волю.

— Ты чего обомлел-то, сармат, сук те в дышло? Накрыл колодой пряники мои! — Дёмка не унимался.

Андрей ить правда обомлел, токмо не от того, что пряников лишился, а от Аришкиного взора. Смотрела-то с теплом, и Шумской понял — первая так на него смотрит. Девки все больше с опаской, а кто и нос воротит, знают, поди, что из сарматов. А эта…

— Демьян, будет тебе горло-то драть. Мне твои пряники без надобности. Я их не ем, — выдавил Андрей, все еще глядя на рыжую.

— Тьфу, достался дружок, лысый лужок. И, правда, на кой ляд тебе пряники? Тебе бы все хлебом крупчатым* напираться.

Дёмка речь свою ядовитую оборвал: из-за хоромин показался молодой ратник. Машка потянула Аринку за руку, бежать за собой приневолила. А как инако? Девкам ходу в ратный круг не было: хоть боярышне, хоть славнице простой. Увидят, не спустят!

Андрей аж шею свернул, глядя вслед рыжей, и дрогнул, когда поймал ее взгляд: Аришка тащилась за Марией и оглядывалась на него, Шумского.

— Демьян Акимыч, батюшка велит к нему идти. И тебя, боярин Андрей, ждет незамедлительно. Ляхи… — Другим разом-то от слова «ляхи» у Шумского все бы мысли изветрились из головы, а ныне…

Шли в гридницу к боярину — серьезные, напряженные — а Андрей все о рыжей думал. Понимал, что не к добру, но мысли поди-ка, выкини.

Боярин Аким уж на крыльце ждал.

— Плететесь, аки мерины трухлявые. Заходите, нето, — по голосу уж понятно — беда.

В гриднице собрались десятники, и пошел разговор военный.

Ляхи пограбили-презвились в Супятово, как у себя дома. Идут по Ржавихе на четырех ладьях — груженых, тяжелых. Еще и коней везут. Холопов не брали — вырезали всех вчистую.

Думать долго не стали, и полетели гонцы в Богуново собирать отряд, поднимать на конь ратников. Андрей в свой удел отправил ближника, а сам остался ночевать у Демки в хоромах. Почитай всю ночь говорили, переговаривали — как и где брать ляхов.

Утресь на боярском подворье кутерьма и гомон! Ратники Шумского прибыли и остановились перед крепостными воротами. А вот местные все вошкались, собирались.

Шумской уже доспешный, но без шелома, стоял у крыльца, глядя на сборы скорые, примечая всё и всех. Вон десяток Демьяна — мужики борзые, куражные. Фаддеевские воины — хмурые, жилистые, да злые.

Из Богуново прибыл воевода Медведев и устроил разнос сыну своему.

— Етить тя, Акимка! Прохлопал Супятово! Дурень! Тебе про ляхов-то когда доложили, а? Все телился, обсосок! Кровь людская на тебе! Не споймаешь беззаконцев, я сам тебя мужицкого звания лишу! — орал напрасно.

Кто ж знал, что ляхи обнаглеют настолько, что под носом у ратной сотни так набезобразить смогут. Но на заметку взяли — стеречь надо глазастее. Ухи держать востро и упреждать любые набеги.