Ладинец - Лариса Шубникова

– Что? Чего шебуршишься? Пить хочешь? – пришлось встать и вести коня ощупкой по темному лесу к ручью. Там уж сивка напился вдосталь, а в благодарность вывел Еленку к ели: позволил вцепиться в свою гривку и руки не спихнул.

Конь унялся и теперь легко собирал губами пожухлую травку, а вот Еленка уразумела, что того куска хлеба, найденного в суме пришлого, будет маловато.

– Как натянуть-то тебя, упругий? – спросила у лука бездушного, да не потому, что прямо в ночи собиралась стрелы кидать, а, чтобы не слышать страшной тишины темного леса и своих мыслей. Лук-то и не ответил. Конь тоже молчал, как и Влас, к которому и двинулась по-тихому Елена.

Парень так и лежал, как положили: глаза прикрыты, лицо приподнято к елкиному шатру. Сам бледный до синевы, и даже огонь малого костра не красил его щек.

Еленка пощупала лоб и вздохнула счастливо: огневицы не было. А уж потом сторожко приподняла край теплого мятеля и улеглась рядом с женихом.

– Что уставился? – молвила сивке, который повернул большую морду к Елене. – Холодно. Инако ни в жизнь не полезла бы к этому медведине. – С тем и улеглась с Власом, положила руку на его плечо и глаза прикрыла.

Сон не шел, темнота ночная пытала хмарью и виденьями. Еленка дрожала, тихо крестилась под мятелем и снова дрожала. Все виделись ей Сомовские ратники – порезанные, окровавленные – что остались лежать на поляне опричь Шалок, испуганные глаза посестры Ольги и тот, кого она ушедшим днем жизни лишила.

– Господь милосердный, господь всемогущий, спаси и сохрани мя, – шептала боярышня, прижимаясь к теплому и недвижному Власу. – Не казни, отпусти мне грех тяжкий. Ведь не себя обороняла. Прими душу раба божия, мною убиенного.

Так шептала долгонько, пока веки не смежились, и не явился долгожданный сон. Но и он терзал Елену, не давал забыться: все просыпалась боярышня, вглядывалась в ночную темень.

А вот утро встретило Еленку солнышком да теплом, но и забот подкинуло: Власову руку перевязать, коня напоить, костер наново запалить и найти пропитания.

Украденный лук руку отсушил немедля: тяжелый, тугой, неуютный. Но девушка упрямилась и победила неслуха деревянного. Тьму раз вскидывала, да стрела не летела дальше пяти локтей. Но приноровилась, силы почитай все слила на мужицкое оружие и докинула стрелку до дерева.

Только к вечеру свезло: подстрелила птицу. Взялась ощипывать, да по неумению обчихалась вся от пуха и пера. Голову птице рубить и навовсе гребовала*, но голод туго поджимал живот, а рот наполнял слюной вязкой.

Так и провозилась, промытарилась, однако дело сделала. Котелок исходил пахучим парком, а на жиже мясной уж плавал густой птичий жирок. Вот той похлебкой и принялась кормить жениха.

– Тихо, тихо. Во-о-от, молодец, Власий Захарович, – радовалась Еленка, когда удавалось ей влить ему в рот ложку целиком. – Я подую, подую. Ты глотай, медведь, глотай.

И дула на ложку, и лила густое варево. Но и Власа испачкала дальше некуда. Из рубахи парня выпутала и обомлела: такой-то парнячей крепости и не видала, ведь девушка, не баба. Румяниться не стала, но от любопытства губёнку прикусила, а потом и вовсе провела пальцами по крепкой груди Власа.

– Как есть медведь. Ой…а это что? – углядела востроглазая поверх веревочки с крестом суровую нитицу, да поняла – есть что-то на спине у Власия.

Не поленилась, просунула руку под парня и вытянула оберег древний.

– Вон оно ка-а-а-к. Да какому же ты богу молишься, боярич? Спереди крест святой, а сзади Ладинец*. Никак, вероотступник?

Влас застонал в тяжком болезном сне, но не очнулся, всего лишь перевернулся на бок.

– Ой! – Еленка отскочила, боялась, что жених глаза откроет и узрит любопытство ее и бесстыдство. – Похлебка впрок пошла? Вот и спи теперь. Завтра не поднимешься, буду сама из леса дорогу искать. Но ты лучше проснись, Влас… Не осилю, заблужусь…

А потом и другие заботы навалились: мясо спрятать в холодной ямке, Власову рубаху от крови отстирать, коня напоить, себя накормить.

По неумению хлопотала долго. Котелок закопать дело нехитрое, сивку напоить – тоже. А вот с рубахой случилась заминка: терла кровавое пятно так, что пальцы онемели, а толку чуть. Подумавши, решила попросту рукав оторвать, тем паче, что располосован вражьим мечом. Так и сделала.

Устала, выбилась из сил и под бок жениховский закатилась спать, едва солнце село.

Проснулась Еленка от того, что щеки пощипывало от холодка. Влас-то теплый, уютный, возле него хорошо, да и мятель греет, а вот мордашка захолодала. Вскочила боярышня, сунулась к жениху и заулыбалась: спал парень, не блуждал уже по темноте бездумной. Повернулся на бок и сопел себе, словно в избяном тепле лежал, а не под елью.

– Оздоровел никак? – Еленка на радостях взвизгнула. – Ничего, встанешь, как миленький. Лаврушу вытащим, Оленьку найдем. Бог даст, жива. Сейчас поесть дам. Есть-то хочешь, медведь?

Влас вздохнул во сне да губами так причмокнул, что Еленка едва в голос не захохотала.

– Вона как. Болезный, а все об еде.

Вскочила и заметалась, но вскорости остановила себя и начала дела насущные: до кустиков сбегать, а потом к ручью.

У воды студено: осень, хоть и теплая, ясная, а все ж дышала близким морозцем. Иней кое-где выступил, туман белесый под деревами прятался.

– Не инако скоро снега падут, – молвила ручью, – зима недалече.

А потом уж на себя глянула в воду прозрачную и едва не испугалась: cама-то нечесаная, чумазая, коса разметалась, зипунок теплый испачкан, а летник по подолу в грязи.

– Распустеха! – обругала себя боярышня и принялась личико румяное мыть да одежки чистить.

Уж у ели надумала косу плесть, а гребешка-то и нет. Пойди, расчеши густую копну, раздери перстами спутанные космы. Пришлось снова во Власову суму лезть. Там-то гребень и сыскался, да не абы какой, а богатый. Сам частый, крепкий костяной, а по краю самоцветы блескучие.

– А жених-то себя дюже любит. Даже волоса свои медведячьи чешет красотой такой, – ехидничала Елена, но косу чесала-плела.

Себя обиходила и присела к кострищу: греть варево, крошить в него хлебца. И такой дух по полянке пошел, что словами не передать! Еленка едва слюной не изошла, пока кашеварила.