Ладинец - Лариса Шубникова

– Елена… – прохрипел Власий. – Елена.

Она вскинулась, обернулась к нему и так улыбнулась, что Влас и сам в ответ губы растянул, словно пёс ощерился. Иначе не смог – в глотке пересохло.

– Влас! – подскочила, да как была с ложкой в руке, так и кинулась к нему. – Очнулся?

– Очнулся, вроде. Позови десятника. Кто приехал? Глеб Ржанов?

Она брови подняла изумленно да и положила на лоб ему ладошку прохладную.

– Огневица что ль? Да нет, не горишь. Власий, откуда тут десятнику взяться? – и глазищами высверкнула. – Ты не пугай.

– Воды дай… – прохрипел, – сухой, как лист.

Она метнулась и поднесла испить. В баклажке вода свежая, холодная. Влас долгонько булькал, а уж потом утер рот и принялся выспрашивать:

– Где мы? Сколь я тут валяюсь? Откуда мятель чужой? В Шалках взяла? Где наши? Чего уставилась, говори нето!

– Лучше б спал! – осерчала, брови соболиные свела к переносью. – Бегай тут, скачи вокруг него козой бешеной, а в ответ токмо крик. Где, где…В лесу, чай не ослеп, сам видишь. Два дня мы тут. Мятель того…ну, который там лежит. В Шалки, говоришь? Да где они те Шалки?! Знала бы, куда идти, так и пошла бы! Орёт он! Не знаю, где наши! Чего прилип?!

– Не кричи, – Влас с натугой поднялся, сел и посмотрел на боярышню, что кипела сей миг не хуже, чем пахучее варево в котелке. – Елена, ты толком скажи, что было-то?

– Чего было? Ты кровью изошел и упал, вот, что было. А потом день и две ночи бока тут отлеживал, – Еленка говорила обидное, но голосом понежнела. – Ты как, Влас? Болит? Голова-то ясная али как? – притронулась к плечу, то ли лаская, то ли оберегая.

Влас и замолк. Вот только что шипела злой кошкой, а на тебе, заботится, тревожится о нем.

– Да не молчи ты. Хоть слово кинь. – Глаза синие теплом согрели и еще чем-то непонятным.

– Постой… Ты сама тут всё? Как дотащила-то? Как справилась? – голос его дрогнул, и не понять с чего. То ли от изумления смелой девкой, то ли от иной напасти.

– Как смогла, Влас, так и сделала, – она замолкла, только плечами повела, будто ознобом взялась. – Тебе поесть надо, инако сил не будет. Я сейчас.

Пошла к котелку, прихватила ловко и принесла наваристой похлебки.

– Сам-то ложку удержишь? – сует ему в рот жижу пахучую. – Я хлебца покрошила. Сытнее.

Влас закашлялся, да не потому, что в горле перхало, а от изумления.

– Ты сама чай голодная. Другая-то ложка есть? Садись, похлебаем.

Она и спорить не стала, вмиг вытащила из рукава черпачок деревянный и полезла в котелок.

Ели со вкусом, вот только уж слишком горячо вышло, просто так в рот не лезло. Дули со всех щек, брызгали огненным варевом во все стороны и не перестали махать ложками, пока не показалось дно котелка.

Влас после еды обмяк, привалился на мятель, вздохнул легко.

– Спаси тя, Елена Ефимовна. Справно кашеваришь, едва котелок не стер, – Влас любовался боярышней, что сидела опричь него, прикрыв глаза довольно.

Нос у ней ровный, тонкий стал, не такой, как увиделся впервой. Да и синяки под глазами сошли. Губы цвели ярким цветом, лениво так изгибались в улыбке. И брови не отставали – гнулись коромыслицами, красили лик боярышни едва ли не сильнее, чем плотное шитое очелье.

– На здоровье, Власий Захарович, – кивнула, глаз не открывая. – Ты продохни, а я к ручью сбегаю. Воды набрать, котел почистить. Надо бы еще дичи поймать, еды-то нет.

И встала легко, будто с лавки поднялась, прихватила котел за дужку да и пошла: плавно, гибко. Влас глядел ей вслед, разумея, что в голове его легкое помутнение случилось. Видел он не просто сварливую боярскую дочь Еленку, а иное создание. Солнце ярко светило сквозь золотую листву, окатывало сиянием девку, с того она сама словно блестела, искрилась.

– Стой, Елена, – не стерпел Влас. – С тобой пойду.

Она развернулась к нему и принялась браниться:

– Куда? Лежи! Рана-то откроется, чего тогда делать?! Сам не разумеешь, да? Совсем дурной?

Влас и подкинулся!

– Так-то посмотреть, дурной тут не я! Елена, не доводи до греха! Догоню и язык тебе уполовиню! Что ты все орешь, как кошка бесноватая?

– Гляньте на него! Едва от смерти ушел, а уже грозится! Напугал, как заяц волка! Язык тебе мой не по нраву? Так уши заткни! – уперла руки в бока и ногой топала. – Ляг, не вставай, дурной. Ить рана откроется, кровью изойдешь.

– Елена, – надавил голосом, – упреждаю, станешь препираться, высеку!

Она уже и не слушала, бросила котелок и баклажку, к нему бежала.

– Погоди, непутевый. Надо прижать, – и уже лезла в суму, доставала тряпицу длинную. – Вот, сейчас…сейчас.

Примотала через шею и руку его руку его туда вложила. Схватила его поддоспешник и на плечи кинула, а потом за сапогами потянулась, принялась натягивать на ноги.

– Копытца*-то у тебя справные. Мастерица вязала, не инако. Такие Олюшка умеет… – и замолкла.

Влас и разумел, что тревожится о посестре, себя и обругал, что молчал о таком-то.

– Жива она, не трепыхайся. Осталась опричь Шалок с дядькой моим. Он вывезет, не сомневайся.

Она с колен поднялась, глазами просияла.

– Спаси тя, Влас. Жива, значит… Не оставил господь, не покинул.

Боярич приметил блесткие слезы в глазах, но не дал пролиться, не посмел печалить храбрую девку.

– Чего встала? Веди нето, балаболка, – и угадал!

Еленка слезы сглотнула, вскинулась и наново принялась ругаться:

– Это еще кто балабол! – подхватила его, обняла за тулово. – Пойдем, сведу умыться. Ходишь лешак лешаком.

– Отлезь. Сам я, – стыдно было на девке виснуть.

– Упадешь, меня не виновать, – отцепилась, но шла рядом.

Так и пошли. Влас поначалу спотыкался, а потом ровнее встал. Все вокруг смотрел, радовался теплому солнцу и сини небесной, что дарили отраду.

У ручья Влас умылся, напился прохладной воды и присел на поваленное дерево. Глядел, как боярская дочь котелок песком натирает: неумело, но старательно. Персты в ледяной воде морозит, спину гнет, как чернавка. Сей миг и осознал, что нелегко пришлось теремной в лесу.

– Елена, тяжко было? Боялась? – само с языка соскочило.

Она замерла на малый миг, но ответила:

– А тебе как в бою возле Шалок? Тяжко было али как? Боялся? – молвила и взглядом обожгла.

Взвилось во Власе гневливое, но не вылилось в слова обидные.

– Тяжко, не тяжко, а сдюжили. Цена велика оказалась. В жизнь не расплатишься. Всех посекли, – кулаки сжал до хруста, припомнив ратных своих порубленных и брошенных на сырой земле в лесу.