Боюсь тебя любить - Мария Николаевна Высоцкая

– Неудивительно. Он мне никогда не нравился. И?

– И пришлось забрать ее к себе. Домой она ехать не хотела, к Агате – тоже. Я же не мог оставить ее на улице в минус двадцать, еще и ночью.

– Ты – и не мог? Смешно.

– Мог. Но не оставил.

– То есть это я тебе спасибо должен сказать?

– Было бы неплохо. А то сразу по роже, – откидываюсь на спинку кресла.

15

– От тебя не убудет.

Азарин барабанит пальцами по столу и снова заглатывает эту дрянь из бутылки.

– Ладно. Прости.

– Это не все.

– Есть что-то еще?

– Есть. Она мне нравится, Серый, – выставляю ладонь вперед, – по-другому. Без списков.

Как же быстро слетают маски и все наставления, что я давал себе последние дни. На самом деле я обратил на Азарину внимание гораздо раньше, чем три дня назад.

А сейчас с легкостью произнес то, в чем боялся признаться сам себе.

Есть в ней что-то цепляющее. Да, там до макушки инфантилизма, непосредственности, какой-то наивности… но в совокупности я никогда так не зацикливался на одном человеке.

И дело не в запретах. По факту все эти разглагольствования про нельзя – лишь предлог. Желай я сделать ее трофеем из списка, сделал бы, как только ей стукнуло восемнадцать. Повод был.

Я присутствовал на этом празднике жизни. Замечал ее взгляды и раздражался. Свалил оттуда раньше всех, чтобы не наделать глупостей. А сегодня – все слетело. Остатки этой дичайшей и никому не нужной правильности канули в небытие.

Что за бред запрещать себе то, чего так сильно желаешь? Запрещать, прекрасно понимая, что есть взаимность. Детский сад какой-то.

– Ты же понимаешь, кто такая Татка, – отвлекает Серёга. – Сначала она вынесет мозг тебе, а когда ты от нее уйдешь, она будет страдать и сожрет мозг мне, потому что ты мой друг. У нее ни одни отношения дольше месяца не длились. От нее все сбегают. Моя сестра – непосредственный, навязчивый ребенок, который все никак не может вырасти.

– Уходи, Серёжа, – Татка прижимается щекой к дверному косяку. Внезапное появление. – Пошел отсюда вон!

– Это не оскорбление. Это то, как все происходит на самом деле.

– Знаешь, ты терпеть не можешь папу, а сам такой же, как он. Малодушный, агрессивный индюк. Выгони его, Ваня, а лучше спусти с лестницы!

Азарина выкрикивает последнюю фразу и, круто развернувшись, несется в комнату, громко хлопая дверью.

– А Серёжа молодец, – напеваю, вызывая в Азарине еще больший прилив раздражения.

– Ладно. Поеду.

– Что за праздник-то?

– Давай завтра пересечемся, вне этого дурдома.

Киваю.

– Позвоню.

Серый сваливает, а я еще пару минут сижу на кухне. Слушаю завывания за стенкой. Громкие.

Толкаю дверь в комнату, почти сразу нарываясь на дикий вопль:

– Не надо меня трогать, Ваня! Я завтра съеду. Тебе осталось потерпеть меня совсем чуть-чуть, – вытирает слезы, свернувшись клубком.

Сажусь на разобранный диван, упираясь локтями в колени. Азарина утыкается лицом в подушку, продолжая рыдать.

– Прекрати плакать. Нашла кого слушать. Ты его состояние видела вообще? В дрова.

– Что у пьяного на языке… – приподымается и снова падает мордашкой в подушку с диким ревом.

– Ваша семейка сведет с ума любого.

Татка хлюпает носом и резко выпрямляет спину. Садится.

– Зачем ты меня поцеловал?

– Потому что хотелось.

– А сейчас? – снова всхлипывает. – Почему ты пустил меня к себе жить?

– А должен был выгнать?

– Не знаю. Я ничего не знаю. Мне так одиноко. Никто в меня не верит. Серега только притворяется. Папа думает, что я набитая дура… а Агата, она поддерживает, но я слышала, как они говорили о моих вокальных данных с педагогом. Я не выдающаяся. Возможно, мое место действительно на сцене кабака… Они уверены, что я ребенок. Но это просто защитная реакция. Маска. Я могу быть серьезной, взрослой. Но им проще думать, что я такая… убогая. И мне так, наверное, тоже проще. Да, у меня не складываются отношения с противоположным полом, но это не потому, что я ненормальная, просто у меня с этими людьми разные цели… взгляды...

Вздыхает, вытирая слезы.

Молчу. Говорить что-то в подобной ситуации – это как ходить по зыбучим пескам пустыни. Нельзя оступиться…

– И ты туда же… а мог бы…

– Что? – смотрю на нее в упор, чувствуя ее неловкость. Татка теряется, собирает свои претензии по крупицам.

Но на деле выдает:

– Просто поговорить.

– Поговорить о чем? О том, что ты учишься самостоятельности? Работаешь. Живешь за свой счет. Пытаешься чего-то достичь? О чем? Если ты сама не понимаешь, что не стоишь на месте и хочешь чего-то добиться, то о чем нам разговаривать? Почему чужое мнение для тебя важнее своего собственного?

В какой-то момент повышаю голос, просто фонтанируя неприкрытой злостью.

Татка затихает. Подтягивает к босым ступням плед и смотрит на меня во все глаза. Кажется, даже не моргает.

– Ты правда так считаешь?

– По-моему, это очевидные вещи. Спать ложись.

– А ты?

– И я.

Гашу свет и откидываюсь спиной на проминающийся от веса тел матрац.

Сворачиваю подушку трубочкой, подсовывая ее под голову. Слышу Таткино дыхание. Она лежит от меня на расстоянии двадцати сантиметров. Прижимает ладони, сцепленные в замок, к груди.

– Спокойной ночи, Ваня, – шепотом.

– Спокойной, – закрываю глаза.

Просыпаюсь, судя по светящему солнцу, ближе к обеду. Шарю взглядом по комнате, не сразу соображая, что не так. Вещи. Таткиных вещей здесь нет.

Как и ее самой…

16

Тата

– То есть ты сбежала? – Славик закидывает ногу на ногу, развалившись на стуле Сонькиной кухни.

– Ага, – заливаю пакетик чая, лежащий на дне кружки, кипятком.

– Это ж Натали, было бы странно, если б она осталась, – хихикает Сашка, девушка Славы, протягивая мне конфетку.

– Ой, идите вы, – свожу брови на переносице и сажусь на стул.

Слава – брат Соньки, и, к моему счастью, они с Сашулей вернулись в Москву раньше Софи. Она мне утром так и написала: «Звони Славке и выбивай из него ключи от хаты».

Я и позвонила.

Ваня еще крепко спал. За