Развод. Доставлено курьером - Лея Вестова

— Лиз, накрывай на стол, пожалуйста, — попросила я, ставя на плиту кастрюлю с рагу разогреваться.

Дочка послушно достала тарелки из шкафа, аккуратно разложила на столе приборы. Поставила графин с водой, нарезала хлеб. Я позвала Андрея.

Он вышел из кабинета, где весь день просидел за компьютером, сгорбленный, хмурый, потирая уставшие глаза. Молча прошел на кухню, плюхнулся на стул.

Ужин прошел спокойно, почти в тишине. Лиза рассказывала про бабушку, про дедушку, про уток в парке, про пирог. Щебетала, не умолкая, перескакивая с темы на тему. Андрей молча кивал, не слушая, механически отправляя в рот ложку за ложкой. Я слушала дочку, улыбалась, изредка вставляла комментарии, задавала вопросы.

Когда рагу было почти доедено, я отложила вилку. Глубоко вдохнула и заговорила, обращаясь к мужу:

— Андрей. Завтра утром я рано уезжаю в зал. Часов в шесть, наверное.

Он замер с ложкой на полпути ко рту. Медленно поднял глаза.

— Что? — переспросил он, словно не расслышал.

— В зал. Заниматься. Вечером теперь не получится, каникулы закончились, Лизу нужно забирать из школы, готовить ужин. Так что буду ходить по утрам, до работы.

— И что я, по-твоему, должен делать? — голос Андрея звучал глухо, сдавленно, с плохо скрытой злостью.

— Отвезти Лизу в школу, — ответила я просто, как будто это само собой разумеющееся. — В восемь нужно выехать, чтобы не попасть в пробки. Можно и в половину восьмого, если хочешь заехать за кофе по дороге.

Я повернулась к дочке, мягко улыбнулась ей.

— Солнышко, не забудь с вечера собрать портфель и положить сменную обувь, хорошо? А то вечно утром в спешке вспоминаешь.

— Хорошо, мам, — Лиза кивнула, настороженно поглядывая на отца.

— А завтрак? — Андрей резко бросил ложку на тарелку. — Кто будет готовить завтрак?

— Блинчики в холодильнике, в контейнере. — Я встала из-за стола, начала спокойно собирать грязную посуду. — Разогреешь в микроволновке, три минуты на полной мощности. Лиза и сама справится, если что. Верно, солнышко?

— Угу, — кивнула дочка тихо.

Я отнесла тарелки в раковину, включила воду. Теплые струи заскользили по керамике, смывая остатки еды. За спиной я чувствовала его взгляд — тяжелый, сверлящий, полный невысказанного недовольства, копящегося гнева. Напряжение в воздухе было почти осязаемым, густым. Но он ничего не сказал. Ни слова. Молча доел остатки рагу, резко встал из-за стола и ушел в спальню. Дверь хлопнула.

Я выдохнула, расслабила плечи. Лиза смотрела на меня большими встревоженными глазами.

— Мам, папа сердится?

— Папа устал, солнышко, — я присела рядом с ней, обняла за плечи, прижала к себе. — Не переживай. Все хорошо.

Но внутри я знала — впереди серьезный разговор. Тот самый, который давно назрел. И я была к нему готова.

Глава 8

Спустя некоторое время Лиза ушла к себе в комнату собирать портфель на завтра. Я слышала, как она возится там, что-то роняет с грохотом, тихо напевает себе под нос какую-то песенку из мультика.

Я помыла посуду, вытерла стол до блеска, протерла плиту. Вода журчала успокаивающе, руки двигались на автомате, а мысли были далеко. Напряжение не отпускало — оно сидело тяжелым комом где-то в груди, в районе солнечного сплетения. Я знала, что впереди разговор. Тот самый.

Проверила Лизин портфель — тетради, учебники, пенал, сменка в отдельном мешочке. Все на месте. Помогла ей переодеться в пижаму с мишками, уложила спать в детской. Почитала сказку про Золушку — Лизину любимую, которую мы перечитывали уже раз пятьдесят. Дочка слушала, уютно устроившись под одеялом, обнимая своего потрепанного плюшевого зайца. Глаза слипались, ресницы опускались все ниже, дыхание становилось ровным, размеренным.

— Спокойной ночи, моя хорошая, — прошептала я, поцеловала ее в теплую макушку, пахнущую детским шампунем.

— Спокойной ночи, мамочка, — пробормотала Лиза сонно, уже проваливаясь в сон.

Я прикрыла дверь, оставив щелку для света из коридора, и замерла в тишине. Собралась с духом, глубоко вдыхая и выдыхая. Сердце забилось чаще, громче, отдаваясь в висках. Руки чуть подрагивали. Я сжала их в кулаки, разжала. Расправила плечи. Подняла подбородок. И направилась в спальню.

Андрей сидел на кровати, опершись спиной об изголовье, со скрещенными на груди руками. Поза была закрытой, напряженной, оборонительной. Губы поджаты в тонкую линию. Брови сдвинуты. Когда я вошла, он медленно поднял глаза. Посмотрел тяжело, исподлобья.

— Нам нужно поговорить.

— О чем? — я подошла к шкафу, открыла дверцу, достала пижаму. Старалась держаться спокойно, хотя внутри все сжалось в тугой узел.

— О том, что происходит. — Он резко встал с кровати, прошелся по комнате, как зверь в клетке. Три шага туда, три обратно. Остановился у окна, посмотрел в темноту за стеклом, где отражался только свет комнаты, потом резко обернулся ко мне. — Оля, я понимаю, что тебя задело то, что я не взял тебя на корпоратив. Я понимаю, что ты таким образом показываешь свою обиду. Я даже понимаю, почему. Но всему есть предел.

Я замерла, держа пижаму в руках. Медленно повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза.

— Предел? — переспросила я. — Какой предел?

— Да, предел! — Он развел руками, голос стал громче, резче, наполнился раздражением. — Ты заигралась, Оля! Эти твои спортзалы, салоны, новые наряды, макияж, прически… Неделя прошла. Дочь вернулась, каникулы закончились. Пора и в семью возвращаться, а не бегать непонятно где до десяти вечера! Ты мать, в конце концов! У тебя обязанности перед семьей!

Я медленно, очень медленно положила пижаму на кровать. Повернулась к нему всем телом. Выпрямилась. Внутри что-то холодное и твердое встало на место, как стальной стержень вдоль позвоночника.

— Заигралась, — повторила я негромко, удивленно вскинув бровь. — Интересное слово. Значит, ты считаешь это игрой?

— Оля…

— Нет, правда интересное. — Я сделала шаг к нему, потом еще один. Смотрела прямо в глаза, не отводя взгляда. — Ты думаешь, это игра? То, что я начала ходить в спортзал, ухаживать за собой, уделять себе время? Это, по-твоему, игра?

— Я думаю, что ты делаешь это назло мне, — выпалил он, и в голосе прорвалась злость, накопленная за неделю. — Чтобы меня наказать! За корпоратив, за какие-то свои обиды!

Я рассмеялась. Коротко, резко, без капли веселья. Смех прозвучал жестко, почти зло.

— Назло тебе, — повторила я, медленно качая головой. — Боже мой, Андрей. Послушай меня очень внимательно, потому что повторять не буду. Это не игра. И это не назло тебе. Это для меня. Для себя. Понимаешь разницу?

— Для тебя? — он фыркнул, скрестил руки на груди еще плотнее. — А семья куда делась? Муж, дочь — мы тебе больше не нужны?

— А семья что? — Я тоже скрестила руки на